Цитаты из книги И переполнилась чаша

И никто из них не смог добиться от неё того, что получал Шарль, которому она нужна была не для того, чтобы жить, а для того, чтобы быть счастливым.

Она стыдится, чего она стыдится? Ощущала бы она стыд, если бы скучала с ним так же отчаянно, как и со мной? Нет, она стыдится удовольствия, которое он ей дал, а я не смог.

Что она ему скажет? Что тут можно сказать? Сам он был не на столько жесток, чтобы оскорблять её и не на столько глуп, чтобы упрекать.

Полюбив женщину, он как видно, не мог вообразить себе, чтобы она изменила ему по своей воле.

Счастье – оно безгрешно... В этом мире только несчастье не прощается.

Никогда не поверю, что женщина может предпочесть идею мужчине! Мужчина - тот может, потому что мужчины глупы, а женщина - нет!

В нем жил кто-то, смешливый и доверчивый, готовый обольщаться и очаровываться. А рядом кто-то другой, мрачный, отстраненный, терзаемый изнутри... Этот дуэт существовал всегда,с самого его рождения. Только теперь ему казалось, что второй побеждает, и, хуже того,в нем крепло убеждение, что второй-пессимистичный прав. Он никогда не умел скользить по гладкой плоскости, именуемой счастьем, он ощущал нечто вроде хромоты.

Он обожал Ванду, как только может мужчина обожать женщину, а режиссёр – актрису, и обожание его перешло все границы, когда снимая в конце дня последний крупный план – сцену, где она глядит вслед уезжающему юному Фабрицио, ставшему взрослым, он вдруг увидел – то есть камера увидела – новую незнакомую морщинку в уголке её губ; это след их разлуки, решил он с нежностью и обещал себе непременно поцеловать эту морщинку тайком, позже, к исходу ночи…

И она ощутила, как вновь рождаются в ней, просятся наружу нежные и простые, детские прозвища начала их любви, их первых встреч. Ею завладели покой, и грусть, и смутная горечь счастья.

Он никогда и ни по ком еще так не плакал, а теперь оплакивал себя самого, свой образ, искаженный и померкший, и сознание того, что плачет он из-за себя, над собой и с такой невыносимой горечью, удваивало его стыд, его отчаяние и его рыдания.

Он верно определил себя вчера в разговоре с Вандой: марионетка, паяц, набитый опилками; и только в самой глубине его души таились настоящие, человеческие кровь и слезы.

Наступило молчание; глядя на Константина, Ванда легонько гладила его лицо по старой привычке, по привычке, которую он помнил и любил, и теперь покорился ей, позволяя длинным нежным пальцам скользить по своей крутолобой голове и массировать каждую точку лица; оно поддавалось им, расслаблялось, вновь обретало человеческую форму. «Только руки моей жены возвращают мне человеческое лицо», – подумал Константин.

Бережно хранимые в душе воспоминания, которые горечь и обида, бессмысленная война и неостановимое время вырезали из контекста существования и свалили к нему в память, как старый хлам в дырявые ящики, – все эти застывшие клише, эти выцветшие почтовые открытки вдруг сложились в стройный ряд, в живой, осязаемый и больно жалящий сердце фильм его прошедшей жизни.

– А что ты хочешь от меня услышать? – забормотал Константин. – Ну что? «Третий рейх» предпочитает блондинов, при чем тут я? – Да, правда, я об этом слышала. Но тогда отчего немцы выбрали себе в вожди брюнета-недоростка? Это ты мне можешь объяснить?

«Я еще в ранней молодости поспорил сам с собой, что человек добр!» – и действовать в соответствии с этими словами, лишний раз выдавая свои неосознанные побуждения за твердую решимость, а собственный характер – за высоконравственный.