Цитаты из книги Мать Тьма

Он действительно хотел, чтобы я снова начал писать, и был убежден, что для этого нужна женщина.

Мечты – вот что давало мне силы день за днем крутиться в этой машине, а я не имела на них права.

– Почему?

– Я все время мечтала быть не тем, кем я была.

– В этом нет ничего страшного

Я думаю, что сегодня ночью я должен повесить Говарда У. Кемпбэлла-младшего за преступления против самого себя. Я знаю, что сегодня та самая ночь. Говорят, что человек, которого вешают, слышит великолепную музыку. К сожалению, у меня, как и у моего отца, в отличие от моей музыкальной матери, совершенно нет слуха. Все-таки я надеюсь, что мелодия, которую я услышу, не будет «Белым Рождеством» Бинга Кросби. Прощай, жестокий мир! Auf Wiedersehen?

Где-то, как наемный плакальщик, выла сирена.

– Это все портит! Иллюстрации только искажают слова. Эти слова не предполагают иллюстраций! С иллюстрациями это уже не те слова.

– Всего три человека в мире знали, кто я на самом деле, а все остальные… – Я пожал плечами. – И остальные тоже знали, кто вы на самом деле, – сказал он резко. – Но ведь это был не я, – сказал я, пораженный его резкостью. – Кто бы это ни был, это был один из самых больших подонков, которых знала земля.

Подумайте, Кемпбэлл, семь женщин вы делали счастливыми снова, снова и снова, и все они в конце концов умерли за это счастье. И ни одна не предала вас, даже после того, как ее схватили. И об этом подумайте.

Я едва ли могу отрицать, что говорил это. Могу лишь подчеркнуть, что сам я в это не верил, я понимал, какие невежественные, разрушительные, непристойные, абсурдные вещи я говорю.

– Чувствуете ли вы вину за убийство шести миллионов евреев? – Нисколько, – ответил создатель Освенцима, изобретатель конвейера в крематории, крупнейший в мире потребитель газа под названием Циклон-Б.

Наблюдая за пальбой Крафта по этой мишени, я впервые понял причину ее популярности. Дилетантство делало ее похожей на рисунки на стенах общественной уборной; вызывало в памяти вонь, нездоровый полумрак, звук спускаемой воды и отвратительное уединение стойла в общественной уборной – в точности отражало состояние человеческой души на войне.

– Живые подают голос, верно? – сказала она. – Особенно если они кого-нибудь любят так сильно, как Хельга тебя.

Теперь я вспомнил чемодан, вспомнил, как я закрыл его в начале войны, вспомнил, как подумал тогда, что чемодан – это гроб, где похоронен молодой человек, которым я никогда больше не буду.

Женщины на фотографии были хороши, как дохлые рыбины, завернутые в полосатые наматрасники.

– Что же из этого теперь твое, Говард? – спросила она. – Прости?.. – Серп и молот, свастика или звезды и полосы – что теперь тебе больше нравится? – Спроси меня лучше о музыке, – сказал я. – Что? – Спроси меня лучше, какая музыка мне теперь нравится? – сказал я. – У меня есть некоторое мнение о музыке. И у меня нет никакого мнения о политике.

Не то чтобы мы с Хельгой были без ума от нацистов. Но и не могу сказать, что мы их ненавидели. Они были наиболее восторженной частью нашей публики, важными людьми общества, в котором мы жили. Они были людьми.

И я, прячущийся от многих, тех, кто, возможно, хотел причинить мне неприятности или даже убить меня, часто мечтал, чтобы кто-нибудь прекратил эту мою бесконечную игру в прятки мелодичным и печальным зовом: «Олле-олле-бык-на-воле».

Бернард Менгель, польский еврея, охраняющий меня с полуночи до шести утра, тоже моих лет. Однажды он спас себе жизнь во время второй мировой войны, притворившись мертвым так здорово, что немецкий солдат вырвал у него три зуба, не заподозрив даже, что это не труп.

Фабрика солодового сиропа исчезла. Все исчезло, остались только подвалы, где, словно пряничные человечки, испеклись 135000 Гензель и Гретель.

Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?