О скитаниях вечных и о душе (рецензия vivace)
- Владимир Владимирович, вы не против, если в ваш день рождения, я посвящу эту странную рецензию, не вам, а — самой прекрасной женщине на земле, проживающей в Москве, на 23-м этаже, чуть левее Пояса Ориона? - Не против, Саша. А что на это скажет ваша шизофрения? Не будет ревновать? - Когда я общаюсь или выпиваю с вами, Владимир Владимирович, я не замечаю шизофрении и тоска по смуглому ангелу, не так безнадёжна.. Ведь именно в этот день, я познакомился не только с вами, но и с чудом всей моей жизни: смуглым ангелом. - Вы же не про шизофрению говорите, Саша? ...................................
Тишина на улице, такая же пасмурная, как и прохладное небо. Если закрыть глаза, то тишина, словно мутная и медленно-бурливая река, наполненная матовым шумом машин после дождя: она уносит тебя куда-то и почти отрывает от земли. Если закрыть глаза и продолжать идти по улице, то хочется непременно зацепиться за что-то рукой, хотя бы за веточку клёна или за перепуганное плечо старушки, чтобы тебя не унесло в небо.
А откроешь глаза, — небо сквозит тишиной, смятой и пасмурной, как твоя постель по утру или жизнь, и от этого ощущения кружится голова, как бывает со мной иногда, когда я падаю с кровати с криком парашютиста-лунатика, запутавшегося в стропах простыни, искренне думая в первый миг, что я падаю — в небо, ибо позволил себе любить так, как бояться любить большинство людей, любить самую прекрасную женщину на земле, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки: засмотришься в такие вечереющие глаза и кружится голова, словно ты оказался вдруг высоко-высоко над землёй, и ты невольно падаешь на колени… перед женщиной, и её улыбка, касается твоей щеки, словно тень крыла ласточки.
Мне нравится мечтать после книг Набокова. В этих книгах, я словно бы дышу воздухом родной планеты. Мне нравится прогуливаться с Набоковым по вечерней улочке и мечтать о смуглом ангеле: Набоков мечтает о нём вместе со мной, и я почти не ревную. Так и после этого удивительного рассказа, который является как бы куколкой для романа Набокова — Приглашение на казнь — ибо красота и тайна этого рассказа, вполне расцвела именно в романе, как бабочка словно бы цветёт, разрывая кокон, да, после этого рассказа я прогуливался с Набоковым по вечерней улице и остановился возле абрикосового дерева. Это было грустное дерево, пусть и прекрасное. Так бывает, что некоторые вещи, нас поражают тем.. что они идеально отражают нашу жизнь.
И это экзистенциально страшно, когда маленькая вещь, которую можно взять на ладошку или коснуться, как этого дерева, может целиком вместить вашу жизнь, все прожитые годы, и тогда кажется: если кто-то грубо коснётся этой вещи, или травки, цветка, ласточки, стиха, рассказа — не важно, то ты — умрёшь, упадёшь посреди улицы, замертво, и тебя накроет синий зонтик, словно крыло твоё, раненое, с обнажившейся спицей, как бывало в детстве, когда ты падал с велосипеда в траву и приходил в себя с блаженной улыбкой: у твоего плеча, медленно, как чеширский нимб улыбчивого святого, вращалось блестящее на солнце колесо, сломанное и как бы «подплаавленное», как часы на картине Дали — Постоянство памяти. Может мы поэтому иногда так защищаем прекрасное, те или иные картины, понравившиеся нам книги, сирень, которую обрывают городские, очаровательные неандертальцы? Любовь.. Мы словно бы смутно понимаем, что от этого зависит наша жизнь.
Да, я остановился возле своей жизни. Точнее, возле абрикосового дерева. Оно было особенное: зимой, половина дерева помёрзла, и по весне, одна половина его, торжественно зацвела, заневестилась, а другая половина, похожая на половину мозга (правую, отвечающую за эмоции)— была покрыта карим сумраком ветвей, но и тут было маленькое чудо, почти набоковское: среди этой карей и подвижной на ветру, пустыни, всё же расцвёл один робкий цветок. Это было похоже на нежную галлюцинацию веточки, которая от тоски и одиночества, то ли бредила, то ли правда, зацвела, и сама не была уверена в своей подлинности.
Впрочем, как и я. Это ведь так похоже на мою жизнь.. тут даже намекать ни на что не надо: это образ говорит сам за себя: тотальное и безнадёжное одиночество моей жизни. Есть во всём этом, в цветке в том числе, посреди мёртвого сумрака ветвей, что-то лермонтовское: белеет парус одинокий.. Я встал под дерево и снова посмотрел на небо и.. я словно бы сам стал нежной частью дерева, ибо моя улыбка зацвела на лице и я коснулся её — робко и нежно, как и нужно касаться цветов, не срывая их, как нужно касаться сердца женщины. Почему я улыбнулся? Потому что звёзды меж карих вечерних ветвей, замерцали цветами. Дерево словно стало совсем живым, всё дерево, оно всё цвело, и не совсем понятно было — где звёзды, а где цветы. Но мне хотелось всё же.. коснуться того, одного цветка, на умершей ветке. А реален ли этот цветок? Не звезда ли это, странная и огромная, как сверхновая? Когда звезда Бетельгейзе вскоре взорвётся, она будет столь же огромной, как этот цветок, на небе, и даже больше..
Я попробовал было взобраться на дерево. Но потом оглянулся на грустный томик Набокова на травке и с улыбкой подумал вслух, что это выглядит так, словно я выпивал с Набоковым и на спор, для смуглого ангела, я полез (а мог и Набоков!) на дерево, и вот вот приедет наряд полиции и нас с Набоковым повяжут и уложат лицом в травку. Это было так же увлекательно, как путешествие в смерть, чтобы там коснуться некой сверкающей тайны. О мой смуглый ангел.. сегодня ведь — годовщина нашей с тобой встречи. Ты не забыла? Ты ведь похожа на этот цветок — ты словно бы расцвела в моей тёмной жизни. Всего один раз, моя жизнь цвела — тобой, к тебе, о тебе… и вот, мы расстались, и словно звезда погасла в моей жизни, и самая жизнь. Твоё волшебство и небесная красота твоя, слились для меня с красотой картин Боттичелли и Уотерхауса, с таинственной красотой строчек Набокова, с цветением абрикосины и сирени: может поэтому я так часто подхожу к сирени и замираю над ней, целуя её лиловое волшебство, как тебя когда-то целовал.. Даже стыдно сказать, куда я целую сирень. Одно слово: лиловое волшебство..
Господи, Набоков, что ты со мной снова сделал.. на атомы нежности и грусти разложил, а когда я собрался вновь, я был уже.. сиренью, строчкой из рассказа твоего, травкой, под милыми ногами любимой: иначе ведь будет сложно найти нежное алиби для того, чтобы в Москве, поцеловать твои милые ножки, любимая, и не менее милые кроссовки твои, особенно, если ты идёшь в обнимку со своим любимым? Он то не знает.. что в этот миг, я нежно целую твои милые ножки: с годовщиной, любимая!
Как я уже сказал, рассказ — нежнейший черновик к роману Набокова — Приглашение на казнь, который он называл своей любимой сказкой и поэмой в прозе. Роман — о поэте, который жил в трёх тысячном, с хвостиком, году, в странном метафизическом мире, в котором его арестовали за то, что он не такой как все: непрозрачный, и приговорили к смерти: сам Раскольников был у него тюремщиком и он иногда приглашал его.. потанцевать. Но поэт догадывался, что этот мир — лживый, ложный, и что есть где-то иной мир, наполненный ангелами, а не этими пародиями на живых существ, которые его приговорили к смерти.
Итак, рассказ начинается с экспедиции. Трое людей среди джунглей, и вместе с ними — аборигены-носильщики. Они отправляются в неизведанные топи джунглей, оставляя за плечами странную и угрюмую страну Зонраки (по сути — Зона знаков и символов) для открытия чего-то таинственного: не ясно, для открытия новых видов бабочек или удивительного зверя.. Кто знаком с творчеством Набокова, тот знает, что это будет не простая экспедиция: фактически, экспедиция в космические глубины своей души.
Когда читаешь Набокова, ловишь себя на мысли, что нужно касаться его образов и красоты, так же трепетно и осторожно, как в детстве мы ловили бабочек: нужно красться осторожно и нежно, как лунатик на свидании в ночной лесу (и не важно — с совой, свидание, с клёном, травкой или со Снежным человеком. Или даже с ещё более фантастическим вариантом: с прекрасной московской красавицей, с удивительными глазами, чуточку разного цвета). Наверно поэтому, слушать Набокова — эстетическое преступление (которое карается чтением стихов Пушкина на суахили и немецком), ибо можно весело вспугнуть всех бабочек и влюблённых сасквочей в кустах. Нет, к символам Набокова нужно именно красться, нежно, почти на цыпочках крыльев, словно вы чуточку.. умерли.
С чего начать? С символов имён. Самого отважного участника экспедиции, который идёт впереди — зовут Грегсон. Тут и двоечник уловит нежную оскоминку сна на нёбе — небе рта. Самого трусливого зовут — Кук. Милый юмор Набокова: как мы знаем, Кука — слопали туземцы. И видимо само имя Кука, дрожало как осиновый лист, предчувствуя недоброе. Если бы у меня было имя Пушкин, и я стрелялся у Чёрной речки, мне тоже было бы страшно, и не важно, это был бы 19 век, или 21.
Нашего героя рассказчика, зовут — Вальер. Тут интересней. Ибо внимательный читатель подметит, что это имя эхотизирует с латинским названием цветка, мимо которого, нежно зачаровавшись, прошёл наш герой, и одновременно, это имя намекает на — вольер, куда заточают животных. А в данном случае — сама судьба человека и его жизнь, — вольер. А что за ним? Значит.. есть свобода и подлинная реальность? Но читатель-лунатик подметит, что это имя чудесно намекает на — револьвер, который мелькнёт в конце рассказа. Но ещё более внимательный читатель подметит, что не просто так Набоков два раза сравнил трусливого Кука — с шекспировским шутом. Скажем прямо: большинство читателей-туристов, пройдут мимо этого, кушая фисташковое мороженое. Но мы то не читатели туристы?
Конечно, велико искушение задуматься: а может какую то определённую пьесу имел в виду Набоков? И пока задумчивый читатель будет безуспешно вспоминать пьесу, кушая мороженое, мы скажем прямо: это Король Лир. Скажем ещё прямее, быть может изумив некоторых литературоведов: имена героев рассказа, заглавными буквами совпадает с тремя сёстрами из пьесы Шекспира: Гонерилья, Регана и Корделия. К слову, в самой пьесе, к Лиру примыкают в лесу (в рассказе это разумеется — джунгли), его верные слуги с призрачным совпадением тех же имён: Кент и Глостер.
Набоков выдумает в рассказе много растений и животных, но одна выдумка — явный намёк на Лира: порфировое дерево. Намёк на порфиру, которую сложил с себя Король Лир, отдав царство — двум дочерям, которые и изгнали как раз — Лира. Одна из них, самая страстная, была — рыжая, как и герой рассказа — Кук. Но забавно. В пьесе Шекспира, на букву К. — Корделия, самая верная и добрая дочка, которая в самом начале казалась королю самой плохой, как и читателю это кажется о Куке и герою рассказа — Вальеру. Именно Кук — рыжий. Словно именно в Куке сокрыта некая тайна рассказа и вообще — жизни.
Наш Вальер, пробираясь в джунглях, заболевает лихорадкой. И начинаются странные вещи. Рыжий Кук, трус, словно Иуда (тот тоже был рыжим. Даже обидно уже за рыжих в искусстве. Хоть на митинг выходи с транспарантом: хватит гнобить рыжих!), подговорил туземцев-носильщиков и они убежали. Но потом Кук вернулся с повинной: видимо.. убежали они быстрее, чем мог угнаться Кук. И тут тоже интересно, и невнимательный читатель может упустить главное: туземцев было 8. Кук, хныкал и просил оставить умирающего Вальера, и говорил, что его дома ждут 7 детишек и чудесная собака. Итого — его дома ждут 8 душ. Сколько и туземцев.
В индуизме, к слову, человек состоит именно из 7 духовных тел. Да-да, Набоков был мистик. Но.. он не любил всю эту бухгалтерию мистицизма, её скучные истины, на которые так падка толпа: он брал эти истины — как ребёнок, срывающий бархатную красоту бабочки с воздуха, словно цветок: она просто садится ему на руку, и ему плевать, как её зовут и сколько там у неё усиков. Но восемь — это уже символ вечности. Это уже 7 тел — ставшие как радуга — одним: светом. А значит стирается граница между жизнью и смертью. Эта собачка Кукова, появится ещё в галлюцинациях Вальера: почти охранница входа в Аид. А может просто.. друг. Итак, уже трое измождённых путешественников, пробираются по джунглям, по колена в туманных топях болот.
И тут снова нужно обратить внимание на одну деталь. Мы же не туристы чтения и можем себе позволить сойти с тропки туристической и полюбоваться на кое-что интересное и опасное? Нет, я говорю не про дивный носик смуглого ангела. Я говорю про вроде бы простое описание флоры и фауны: Набоков описывает седых как лунь, обезьянок, и загадочную птицы-комету. Как ветеринар, могу вам смело сказать, даже не допивая бутылочку виски: такой птицы нет. Это прелестная выдумка Набокова. Да и седых как лунь, обезьянок, не существует. Но.. если мы допустим, что наши герои, путешествуют по космосу души… то всё встаёт на свои места. Но тогда.. обезьянки седые — это звёзды? Звёзды-обезьянки. Милый образ? Поэтичный? Да! И мне не важно, думал ли так и сам Набоков, мне чертовски нравится этот образ.
Наш приболевший Вальер, начинает чуточку «плыть», и вот, он уже смутно помнит — кто такой этот Грегсон, главарь экспедиции, словно он видит его в первый раз. Вальера начинают мучить и искушать галлюцинации, словно игривые и прекрасные русалки: то ему померещится его кресло, в болоте, но это окажется загадочная амфибия, то занавески у окна вдруг проступят в листве. Как догадывается читатель, вторая реальность как бы проклёвывается сквозь Эту реальность. Особенно это чудесно описано в моменте, когда Вальер видит на плече Кука, татуировку, в виде гранёного стакана с блестящей ложечкой.
Скажем прямо: даже если вы сильно напьётесь, и сдуру сделаете тату, это будет нечто более вменяемое. Я одно время хотел сделать на груди — тату удивительных глаз моего смуглого ангела. Или её носика. Или.. груди милой! С грудью понятно: было бы чуточку стыдно купаться на пляже. А с глазами на груди? Зато таинственно. Или сделать и то и то, чтобы запутать людей на пляже? Или сделать тату носика.. на плече. Словно любимая после ссоры тихо подошла ко мне и робко уткнулась мокрым носиком мне в плечо, без слов.
Ах.. ужасно мило! Да, сделаю тату носика на левом плече. Люди будут думать, что это крыло бабочки или южный склон горы Вильехо в Испании. Так вот, Вальеру померещилось, что этот стаканчик словно бы поплыл в воздухе, покинув плечо (если бы моя тату с носиком так.. вспоминается Гоголь. И моя тату носика на плече, словно бы намекала о таинственном и закрытом, 18+ клубе поклонников Гоголя где-нибудь в Костроме). Прелестно, не так ли? Словно бы в этой скрытой реальности, кто-то взял стакан и понёс куда-то. Но мы просто не видим этого.
В другой раз, Грегсон, обратился к Вальеру больному, на каком-то чужом языке, чтобы не понял Кук. Но странно: и Вальер не понял этого языка. Тут тоже интересно: с одной стороны, и стаканчик гранёный и чужой язык, не английский, намекают словно бы на Россию, словно бы подлинная реальность для нашего героя — где-то в России, а эти джунгли — мираж (потом у Набокова будут американские джунгли) С другой стороны, это, разумеется — метафизика: это небесный язык. Про небесный стаканчик я не говорю. Но тут тоже интересно, если учесть, что Вальера мучает жажда, а пить нечего.
С одной стороны кажется, что Он, настоящий, быть может лежит где то в постели, в городе, и бредит, и за ним ухаживают: прекрасная как ангел, медсестра, или жена, поит его с ложечки и стаканчика. С другой — уже начало рассказа, чудесно тем (мимо этого пройдёт большинство), что начинается с описания шума водопада, от которого удаляются путешественники, и стилистическим удвоением слов, вроде бы случайным: шум становился всё глуше и глуше.. мы шли и шли.. Это расщепление и удвоение сознания и реальности. Эхо, как при входе в Аид.
Начинается конфликт между тремя оставшимися героями. Тут уже на грани индуизма и христианства: ибо это уже тройственное качествование души. Чуткий читатель догадывается, что эти три человека — суть разные стороны души, её мерности. Рыжий Кук — он принадлежит скорее к телу, трусливому, как ребёнок, который боится неведомого и смерти, как болота, он боится быть — душой. Потому он и порывался вернуться с туземцами обратно: в жизнь. Забавно, что вернувшись, он уверял, что туземцы хотели его слопать (они были хорошими, он на них врал). А в конце рассказа, уже сам Кук, измождённый, говорит (или это озорная и чеширская галлюцинация Вальера?), что Вальера нужно слопать, пока он не высох.
Да, с одной стороны, это галлюцинация так говорит. Но… с другой стороны, это намекает на нашу жизнь, её рациональную и трусливую часть, которая стремится слопать нашу душу, нашу любовь, нашу высшую Реальность. Бесстрашный Грегсон, разумеется, это образ Духа, Колумба, устремлённого в бесконечность. Это высший сон Души. Как и любовь быть может является высшим сном о жизни, который выше самой Жизни. Но нужна отвага, чтобы вместе с Грегсоном дойти до конца, к Себе, к таинственным голубым холмам, которые тают и размываются, как наши надежды.
Если бы никто не струсил и все туземцы (крылья души) остались с ними, то все бы дошли к Неведомому, в Рельность. Поэтому символично, что и Кук называет Грегсона — убийцей. Грегсон ведёт за собой умирающего Вальера. Ему уже не важна жизнь, а важна истина. А это уже на грани тоталитаризма, так знакомого многим учёным (не говоря уже о морали), в своей одержимости истиной, готовых пожертвовать всем, и собой и родными и самой судьбой человечества. Вспоминается один учёный, известный очень, который в погоне за истиной, убил и препарировал любимую собачку своей дочки, когда она с мамой уехала на море на недельку. Думается, учёный не достиг всей истины, но дочку он — потерял навсегда.
Мне кажется, к рассказу можно применить известную китайскую легенду о Чжуан Цзы, которому приснилось, что он — бабочка. А когда он проснулся, он усомнился в своём сне и жизни: мне ли приснилась бабочка, или бабочке приснилось, что она — Чжуан Цзы? Набоков как бы говорит о мучительной дихотомии реальности, её равноправной раздвоенности, и потому равно глупо было бы говорить о том, что есть некая высшая реальность, например, что герой рассказа на самом деле лежит в своей постели в Питере, и бредит о джунглях, умирая, то ли Там, то ли — Тут.
Любопытно, что реальность, стала рушиться обветшалыми и шутовскими декорациями (вот мысль, которая понравится гурманам чтения: реальность стала походить на лохмотья короля Лира. Помните известную строчку из Лира? — «Вот порфира твоя! но.. увы — поздно уже пробуждаться!»), тогда, когда все герои рассказа — устранились, и герой поверил в вымысел, как в реальность: порой мы верим в обиды, сомнения, гордыню, страхи, как в высшую реальность, не так ли? И эти убиваем в себе — бога, высшую и крылатую реальность. Быть может, тайна реальности, как и любви и смерти, в том — что они находятся на кончике сердца, словно это шарик на конце ручки. Эта лживая реальность может нам сто раз намекать, что любовь умерла, что жизнь такая как есть, что нас — уже нет, но важна лишь память сердца, не так ли мой смуглый ангел?
В этом плане важнейшим символом является жутковатый и вроде бы ничего не значащий образ: умерший Кук, с высунутым, чернильно-синим языком. Внимательный читатель вспомнит об этом, когда рука Вальера потянется к записной книжке, но ручки рядом не будет. Как часто мы тянемся куда то рукой или сердцем, и не находим чего то главного.. словно бы нас уже нет. Смуглый ангел, меня по вечерам терзают странные галлюцинации сердца. Но я точно знаю, что это подлинная реальность проступает сквозь сумерки моей жизни.
У меня есть маленький бзик: я люблю по вечерам лежать в постели, с розой (я не про тётю из Одессы, а про настоящую розу). Мне так легче тосковать и мечтать по смуглому ангелу. И вот, в такие моменты, мне иногда сладко мерещится, что ты, мой смуглый ангел, принимаешь душ в ванной и вот-вот войдёшь ко мне, в розовом, словно бы улыбающимся полотенце на своём роскошном смуглом теле.. Я ясно слышу этот шелест воды в ванной, словно там наступила весна и шелестит листва, идёт апрельский дождь и быть может даже летает чудесная ласточка, и я вскакиваю с постели и бегу к тебе, любимая, в ванную. Там горит свет. Там слышится шум воды! и дверь, сладостно и доверчиво приоткрыта! А значит ты там, и мы не расстались, и мне приснился этот ад нашей разлуки! Я открываю дверь, с бьющимся во все стороны света, сердцем, и.. замираю, как и сердце моё, на излёте, как ласточка, почти долетевшее до соседнего дома (таков размах счастья: оно движется со скоростью ласточки).
Ванна — пуста. Я просто забыл выключить воду, видимо. Нет, вру. Или я так нежно схожу с ума по тебе, смуглый ангел? Мне стыдно признаться, но.. иногда, по вечерам, когда я схожу с ума от одиночества, я включаю воду в ванной или душ, лишь для того, чтобы на миг забыться и представить из спальне, что в ванне — ты, моя любимая. И я опускаюсь на колени, перед ванной. Нет.. я забираюсь в ванну, в одежде, словно это лодка Харона, включаю душ и направляю на себя.
За душем не видно моих слёз. Барсик сидит у входа в ванную и странно смотрит на меня, c красной розой у груди, улыбаясь хвостом. Так же странно и ласково, он смотрел бы, если бы мы вместе с тобой принимали душ, любимая. Он словно бы подсмотрел то, что должно было быть: высшую реальность, где мы с тобой - вместе..
65 понравилось
