Цитаты из книги Ловушка для Золушки

Я могу ненавидеть её сколько влезет, задохнусь-то от ненависти я.

Когда нам тринадцать лет, это называют разными красивыми словами: жажда нежности, сиротская доля, тоска по материнскому теплу. А когда нам восемнадцать, вместо красивых слов употребляют отвратительные медицинские термины.

Никогда не угрожайте людям тем, что вы не в состоянии сделать.

Никогда не отказывайся от игры из-за страха совершить ошибку.

Никаких внешних повреждений, никаких следов от этой болезни нет. Но кто может утверждать, что больная амнезией на самом деле не больная, кроме нее самой?

Теперь я ни та и ни другая. Я третья. Я ничего не сделала, ничего не планировала, я не хочу быть ни одной из них. Я — это я.

Он все ходил вокруг меня, а я не смела его выгнать, боясь привлечь к себе внимание окружающих, и мне чудилось, что меня уносит в круговороте.

Да и кому верить? Мне не довелось ничего пережить. Я жила чужими словами. Жанна рассказывала мне о Мики, описывая ее по-своему, — и это был сон. Я воспринимала ее слова по-своему, и, когда пересказывала себе те же события, когда рисовала себе того же человека, это снова был сон, еще более искажавший мир.

Самая красивая из трех этих девочек - Ми, самая умная - До, ну а Ля скоро умрет.

Мики притворилась, что не слышит, взяла со стола бланк и составила телеграмму Жанне Мюрно. Накануне, перед сном, она продумала каждое слово:

«прости, несчастна, денег, целую тысячу раз, лобик, глазки, носик, губки, ручки, ножки, будь добренькая, рыдаю, твоя Мики.»

Ты невероятно высокого мнения о себе. Нельзя же до такой степени считать других людей круглыми дураками.

И вот именно тогда, в преддверии сна, на той зыбкой грани, когда сознание отступает, когда все возможно, у меня впервые возникла мысль, что я не существую вне рассказов Жанны обо мне, и что будь Жанна лгуньей, я была бы ложью.

...память билась в железной клетке, ломая себе крылья.

Может быть лучше сохранить мечту, чем разрушать её грубой реальностью...

— Нынче днем я встретила занятного парня, — сказала она. — И у этого занятного парня мысли тоже занятные.

Жизнь одной рукой дает, а другой тут же отнимает.

Твоё дело маленькое: быть душкой, а я буду думать за нас обеих

Снимки были блестящие, обворожительные, но при взгляде на них меня охватывал ужас. Я даже не пыталась вспоминать. Напрасный труд — я поняла это сразу, едва взглянула на первое фото. Я жадно разглядывала себя и была счастлива и несчастна; такой несчастной я еще ни разу не чувствовала себя с тех пор, как открыла глаза под белым светом лампы. Мне хотелось и смеяться и плакать. В конце концов я заревела.

Временами я очень ясно, с гнетущей и пугающей ясностью видела перед собою толстые руки мясника, топорные как будто, а все же ловкие, и одутловатое мужское лицо, бритую голову. То были руки и лицо доктора Шавера, видела я их между двумя погружениями в забытье, между двумя комами.

Я воскресла в одно сентябрьское утро, лежа на спине, укутанная в чистые простыни, руки и лицо у меня больше не горели. Моя кровать была у большого окна, передо мной плясал большой солнечный зайчик.