Цитаты из книги Дневной Дозор

Детям негоже играть с атомными бомбами.

Впрочем, что это я? Всегда... Мое "всегда" началось прошлой ночью

Это не юбка короткая, это у меня ноги длинные

Пусть уж лучше в тебе не будет задатков Иного. Пусть коллеги надо мной смеются. Перетерплю. А про Завулона ты никогда ничего не узнаешь. И про Дозор - тоже. И сам будешь удивляться своей удачливости, своему карьерному росту, великолепному здоровью - я все это тебе обеспечу сама.

- Поцелует, пообещала я. И мысленно добавила "Постараюсь".

Глупо отказывать себе в удовольствии ради мимолётной насмешки.

В какой-то момент Игорь пропел про найденный на берегу "камень с дырочкой внутри"... как будто можно представить камень с дырочкой снаружи. Я заметила, что многие потянулись к болтающимся на шее камешкам. Это же надо! Верноподданные куриного бога! Может быть, в "Артеке" есть специальная должность - производитель камешков с дырочками? Сидит небритый пьяный мужик в мастерской, с утра до ночи сверлит в камнях дырочки, а вечером разбрасывает их по пляжу - на радость детворе.

Да, да, очень смешно... особенно потому, что чистая правда...

- Ты видишь во всем лишь зло, предательство, подлость.
- Я лишь не закрываю на них глаза.

Надо прожить человеческую жизнь, полноценную, лет восемьдесят или сто, потерять родных и близких из числа людей, увидеть, как смешны политики, строящие тысячелетние империи, и философы, творящие вечные истины для одного-двух поколений… вот тогда становишься Иным. А пока ты живешь свою первую, обычную человеческую жизнь – остаешься человеком. Пусть даже умеешь ходить в сумрак, произносить заклинания и прослеживать линии реальности… Ты пока еще человек.

Как говорится- днем в Дозоре, ночью в позоре...

Детям негоже играть с атомными бомбами.

Ну что за несчастный инструмент гитара! Благороднейший инструмент, подлинный король музыки – опущен до жалкой деревяшки с шестью струнами для не имеющих ни слуха, ни голоса!

Гесер на миг задумался: – Да, можно было бы сходить в какое-нибудь забавненькое место, – с ноткой интереса сказал он. – К примеру, в кафешку на юго-западе, там собираются стоматологи. Представляешь? Любимое кафе московских зубодеров! А есть еще одна пиццерия на Белорусском, так это полная чума... – Борис Игнатьевич, – не удержался Антон. – Откуда вы все время выкапываете эти заведения? Ресторан горнолыжников, бар лесбиянок, закусочная сантехников, пельменная филателистов...

Вот как, значит… Наверх. И рая, получается, не достичь, если предварительно вдоволь не потолкаться в преисподней. Вот только и рай, и преисподняя для каждого свои.

Время остановилось. А я понял всё. Всё, что происходило, всё, что происходит сейчас, и всё, чему суждено произойти в ближайшее время. Понял и сглотнул судорожный ком, враз народившийся в горле.

Всё было так, как нужно. Всё было так, как никогда ещё не случалось.

Это было не нужно. Всё равно — всё забудется. Всё разобьётся, разлетится колючими осколками, прольётся в грязь. Навсегда.

Антон сидел, держась за голову. Молчал. Будто отворил дверь - и увидел там что-то... нет, не запретное... нет, не постыдное... Совсем-совсем чужое. И понял, что за каждой дверью, если не приведи Свет, удастся ее открыть, увидит что-то столь же чужое... личное.