Отзывы о книге Детство Люверс

Осень. Древний уголок Старых книг, одежд, оружья, Где сокровищ каталог Перелистывает стужа.

Борис Пастернак. Золотая осень

Сложно мне всегда оценивать прозу поэтов. Не знаю, кем себя считал больше Борис Леонидович Пастернак (1890-1960), да, впрочем, и не важно... Борис Пастернак - Детство Люверс (1918) - это для меня такая разноплановая поэма в прозе: ритм и мелодика стиха , яркие метафоры, подчас заменяющие действие или отодвигающие его на задний план, не менее яркие образы даже неодушевленных предметов, необыкновенная лиричность предложений, сюжета, описаний (ах, какие здесь описания природы! это просто сказка!) вкупе с обрывочностью мыслей погружает читателя в то особое состояние и настроение, более характерное именно для поэзии.

По описанию это повесть, но мне же произведение видится более рассказом, пространным, объемным, но все-таки рассказом. События развиваются слишком быстро, стремительно, начала как такового нет (имеется в виду плавное вступление, предваряющее сюжет), нет и конца (чувствуется недосказанность), мы сразу оказываемся в разгаре действия.

Мы сразу оказываемся в теле маленькой девочки, Жени Люверс, которая взрослеет вместе с нами на страницах книги, познает мир, себя, свои чувства, учится взаимодействовать с этим необыкновенно разноцветным и взрослым миром. Мир взрослых - вот, пожалуй, главная загадка (и тема) книги. Они такие непонятные и странные, все эти взрослые, - удивляемся мы вместе с Евгенией. Мир детства и мир взрослых как две непересекающиеся прямые в этом рассказе, как две вселенные. И мы, если дочитаем книгу до конца (она небольшая), увидим процесс перехода этой маленькой девочки в запретный, закрытый до сей поры мир...Оттого и книга получилась такой трогательной, нежной, ранимой - подобно героине, не иначе...

Повествование туманное, и часто напоминало мне сказку. В детстве мы вообще ведь все воспринимаем гораздо ярче, и Пастернаку удалось передать это в книге, это состояние волшебства, коим пропитан каждый миг детства. Оживающие горы-великаны, удивительные люди, природа, необычайно живая...

"Что это, никак опять тает? Значит и сегодня выедут на колесах и в сани все еще нельзя закладать? С холодеющим носом и зябнущими руками Женя часами простаивала у окошка. Недавно ушел Диких. Нынче он остался недоволен ею. Изволь учиться тут, когда по дворам поют петухи и небо гудет, а когда сдает звон, петухи опять за свое берутся. Облака облезлые и грязные, как плешивая полость. День тычется рылом в стекло, как телок в парном стойле. Чем бы не весна? Но с обеда воздух как обручем перехватывает сизою стужей, небо вбирается и впадает, слышно, как, с присвистом, дышат облака; как стремя к зимним сумеркам, на север, обрывают пролетающие часы последний лист с деревьев, выстригают газоны, колют сквозь щели, режут грудь. Дула северных недр чернеются за домами; они наведены на их двор, заряженные огромным ноябрем. Но все октябрь еще только. Но все еще только октябрь. Такой зимы не запомнят. Говорят, погибли озими и боятся голодов. Будто кто взмахнул и обвел жезлом трубы и кровли и скворешницы. Там будет дым, там - снег, здесь - иней. Но нет еще ни того, ни другого. Пустынные, осунувшиеся сумерки тоскуют по них. Они напрягают глаза, землю ломит от ранних фонарей и огня в домах, как ломит голову при долгих ожиданиях от тоскливого вперенья глаз. Все напряглось и ждет, дрова разнесены уже по кухням, снегом уже вторую неделю полны тучи через край, мраком чреват воздух. Когда же он, чародей, обведший все, что видит глаз, колдовскими кругами, произнесет свое заклятие и вызовет зиму, дух которой уже при дверях?"

И вот так красиво написана вся книга. Это просто музыка, запечатленная словом...

А с первого предложения я еще заочно влюбилась в книгу: "Люверс родилась и выросла в Перми".

Не так много книг, посвященных нашему прекрасному городу, тем ценнее те, что уже написаны...А еще здесь будут такие родные (как интересно было сравнить мои впечатления с впечатлением от наших мест классика) Кама, Мотовилиха, улица Сибирская, Урал (действие разворачивается в повести не только в Перми, но и в Екатеринбурге). Так тонко, так поэтично представить себе и читателям красоту и одухотворенность места...

5/5, не ждите от книги слишком много: это скорее небольшая, но такая атмосферная зарисовка-фантазия о природе, Урале и детстве, которое иногда слишком быстро заканчивается...

"Не делай ты, особенный и живой, этому туманному и общему, того, чего себе особенному и живому не желаешь..."

Повесть «Детство Люверс» мы проходили в школе. Я попытался тогда её прочесть, но ничего не понял и бросил. Будучи взрослым, я снова взялся за эту книжку, но быстро уснул. Вчера же я мобилизовал всю свою волю, сел за стол, взял книгу, положил рядом с собой листок бумаги и авторучку, и начал читать, делая некоторые выписки, чтобы не пропустить и не забыть ничего важного. Так как в повести всего 52 страницы, то разобрался я с ней быстро и теперь могу с чистой совестью убрать её на веки вечные. И радость от того, что затягиваемая десятилетиями работа, наконец, сделана, стала единственной моей радостью от прочтения этой книги. Сама же книга не понравилась мне совершенно. Попробую сделать небольшой анализ этого произведения, чтобы те, кто ещё не читал его, смогли получить о нём некоторое представление.

Название меня заинтриговало. Кто такая эта Люверс? И вообще «Люверс» - это имя или фамилия? Непонятно. Но слово звучное. Название «Детство Кати» или «Детство Ивановой» было бы пресным, бесцветным. Так что с названием автор не прогадал. Первое предложение тоже показалось мне замечательным: «Люверс родилась и выросла в Перми». Автор сразу же обозначил главную героиню и место действия. И всего в шести словах. Коротко, ясно и точно. Ни слова лишнего. Но, увы, оказалось, что это ЕДИНСТВЕННАЯ в повести фраза своевременно сказанная и понятная. Дальше начались ребусы, которые продолжались на протяжении всего текста книги. (Забегая вперёд, надо сказать, что концовка оказалась тоже весьма своеобразной – автор просто поставил точку в конце очередного предложения и продолжать повесть не стал. Осточертело, видно, и ему).

Читая Пастернака, я с ностальгией вспоминал ТАКИЕ ПОНЯТНЫЕ повести и романы Пушкина, Гоголя, Тургенева, Льва Толстого, Достоевского, Чехова. Эти писатели объясняли всё ясно и последовательно. Их речь буквально ЛИЛАСЬ. Их книгами можно было НАСЛАЖДАТЬСЯ. Не то у Пастернака. Через всю повесть я ПРОДИРАЛСЯ, как через густой кустарник. Продирался, продирался, продирался и вышел – в никуда. Зачем я продирался? Ради чего автор повёл меня в такое место, которое ничем не отличалось от любого другого? Не знаю. Будучи порядочным таки ретроградом, я всё же способен понять новаторство. Но делать из художественного произведения с весьма заурядным содержанием сборник ребусов – это не новаторство. Это вычурность, выкрутасы и выпендрёж.

Назвав в первом предложении девочку словом Люверс, автор сразу же убедил меня в том, что Люверс – это имя. Но уже в третьем абзаце мы понимаем, что девочку зовут Женей. Слово «Женя» встречается в нём три раза. Значит, - думаю я, - Люверс – это не имя и не прозвище. Будь это прозвище, автор не называл бы её Женей, или, разок назвав её так, дальше именовал бы её Люверс. Но он этого не делает. Значит, Люверс – фамилия. Почему тогда было не назвать повесть «Детство Жени Люверс»? Всё было бы понятно. Впрочем, кто вообще сказал, что автор ХОТЕЛ, чтобы всё было ПОНЯТНО? Наоборот, можно с уверенностью сказать, что он стремился сделать заглавие ЗВУЧНЫМ и ЗАГАДОЧНЫМ, а вовсе не понятным.

(Я буду давать ссылки на страницы по Полному собранию сочинений Пастернака 2003-2005 гг. издания. Повесть «Детство Люверс» напечатана в томе третьем).

На первых двух страницах повести автор сообщает нам о том, как девочка впервые познакомилась с шумом городского завода (стр. 34-35). Сообщает он нам это так, что вначале мы (читатели) не можем понять, о чём ВООБЩЕ идёт речь. Потом понимаем – и выдыхаем: «Слава тебе, Господи, - поняли!». Но покой этот ненадолго, т.к. теперь автор ВСЕ события повести будет освещать именно ТАК – загадочно, замысловато, невнятно, полунамёками. Только что Пастернак рассказывал нам о Люверс, и мы уже стали привыкать к тому, что в доме ОДИН ребёнок. Но начинается очередной абзац, и мы ударяемся лбом о такую фразу: «Шли годы. К отъездам отца дети привыкли с самого рождения». (стр. 35). Ого! – восклицаем мы, - а детей-то в семье оказывается несколько! Интересно, сколько? Автор до времени молчит, таится. А через несколько абзацев (стр. 36) проговаривается, что дети – это девочка и мальчик. Ага, - детей, значит двое, - уясняем мы. А как, интересно, зовут мальчика? Но автор так просто этого не скажет. Это не Лев Толстой, который всё разжёвывал, будто пишет для трёхлетнего ребёнка, - это, чёрт возьми, Пастернак! События повести развиваются своим чередом. И вот, на 10-й (!) странице книги (стр. 43) мы читаем такой период: «Раз родители поднялись очень поздно. Потом неизвестно с чего решили поехать завтракать на пароход, стоявший у пристани, и взяли с собой детей. Серёже дали отведать холодного пива». Так вот оно как! – радуемся мы, - мальчика, оказывается, зовут Серёжей!

Но ещё ДО того, как мы узнали, наконец, имя второго ребёнка, мы узнаём, С ЧЕГО начинается детство девочки, по мнению автора. Ни за что бы не догадался! Детство, оказывается, начинается С ПОЯВЛЕНИЯ МЕНСТРУАЦИЙ. Автор весьма эмоционально, но ОЧЕНЬ завуалировано рассказывает сначала о первой менструации Жени, а затем и о второй. (стр. 38-41). Скажу честно, я в 16 лет (то есть, когда мы изучали эту повесть в школе) НИЧЕГО НЕ ЗНАЛ о наличии менструаций у девушек. В СССР такое незнание у мальчиков было обычным делом (не смотря на изучения анатомии человека в 8 классе). Так вот, из ТЕКСТА повести В ТО ВРЕМЯ я бы просто НЕ СМОГ понять, О ЧЁМ ведёт речь автор. В школе, повторюсь, я эту повесть НЕ прочёл, но если бы прочёл, то содержание этих страниц осталось бы для меня загадкой. Такая уж у автора манера рассказывать о событиях. «Догадайся, о чём я пишу, догадайся», - как бы подзадоривает он нас. Да, это тебе не «Войну и мир» читать! Понять текст Пастернака не так-то просто!

Мне пришлось читать ОЧЕНЬ внимательно и напряжённо, чтобы уяснить, что семья решила переехать из Перми в какой-то другой город, находящийся в азиатской части страны. Но вот в какой? Автор – ни гу-гу. Однако, на странице 48, описывая семейный обед, Пастернак кидает нам такую фразу: «Его прибор остался чистый и светлый, как Екатеринбург». Значит, в Екатеринбург переехали Люверсы? – начинаем понимать мы. Ну, хорошо, что ХОТЬ ТАК Пастернак нам это сообщил.

(Кстати, на странице 37 автор называет маму Жени «госпожой Люверс», и мы ОКОНЧАТЕЛЬНО понимаем, что Люверс – это всё-таки фамилия. Ура!)

Чтобы показать, как автор сообщает читателю о событиях повести, я приведу для примера эпизод, в котором речь идёт о совсем простых, вроде бы, событиях: Женю собираются осенью отдать в гимназию, и для подготовки к учёбе ей нанимают репетитора по фамилии Диких. Я сообщил вам об этом в одной фразе, а теперь прочтите, КАК пишет об этом Пастернак. «Это началось ещё летом. Ей объявили, что она поступит в гимназию. Это было только приятно. Но это объявили ей. Она не звала репетитора в классную, где солнечные колера так плотно прилипали к выкрашенным клеевою краской стенам, что вечеру только с кровью удавалось отодрать приставший день. Она не позвала его, когда, в сопровождении мамы, он зашёл сюда знакомиться «со своей будущей ученицей». Она не назначала ему нелепой фамилии Диких». (стр. 50). НОРМАЛЬНО вообще ТАК передавать события повести? Хорошо, что это НЕБОЛЬШАЯ повесть, а если бы это был роман страниц на 500? За что Пастернак так ненавидит своего читателя?

Ну, со способом, которым автор пользуется для изложения событий, всё ясно. Теперь скажу несколько слов о самом содержании. ЧЕМ же наполнено так называемое ДЕТСТВО Люверс, кроме возмущающих невинную душу периодических менструаций? Приходит момент, когда мама Жени беременеет, чем начинает ей напоминать их беспрерывно рожающую прислугу Аксинью. Девочка даже ждёт, что теперь мама и говорить будет так же безграмотно. Что ж, чудесные впечатления от беременности. Беременность, кстати, прерывается выкидышем. Мы слышим безумные крики матери, видим беспокойных взбудораженных людей, видим кровь в ведре, - словом, ощущения испытываем не очень приятные. А выкидыш был вызван тем, что конь семьи Люверс с отвратительным прозвищем Выкормыш встал на дыбы и насмерть затоптал человека. Ну, а после всех этих убийств-смертей и несостоявшихся родов Женя вдруг чувствует, что она ТОЖЕ женщина (как и мама) и что она ТОЖЕ способна к деторождению. На этом, собственно, ВСЁ. ЧУДЕСНЫЕ впечатление оставило детство, не правда ли? Менструации, беременность прислуги и матери, выкидыш и болезнь матери после выкидыша, затоптанный конём человек, ощущение себя женщиной. Что это такое, в конце концов?! Девочка не чувствует красоту природы и человека, нет у неё чувства гордости за свою страну или чувства любви к ней, нет восхищения героями любимых книг, нет закадычной дружбы, товарищества, - нет НИЧЕГО прекрасного, достойного, того, что делает человека человеком. Так кем эта девочка станет, когда вырастет? Боевой дивчиной, комсомолкой? (Книга написана в 1918 году). Хорошей боевой подругой? Верной женой? Заботливой матерью? Ох, вряд ли. Ведь НИЧЕМУ из этого её НЕ УЧИЛИ. Грустная книжка…

И «на закуску» приведу несколько «поэтических» фраз и периодов, которыми автор описывает происходящее. «В Аксинье было что-то земляное, как на огородах, нечто, напоминавшее вздутье картофелины или празелень бешеной тыквы». (стр. 56) – Ужас! Я бы близко не подошёл к такой Аксинье! «На прогулках оборачивались и провожали коляску глазами все: люди, заборы, часовни, петухи». (стр. 56) – А у заборов и часовен точно есть глаза? «Они въехали на мост. Раздался разговор балок, лукавый, круглый и складный, сложенный некогда на все времена, свято зарубленный оврагом и памятный ему всегда, в полдень и в сон». (стр. 57). – КТО был зарублен оврагом? Разговор? КОМУ он был памятен? Кучеру по имени Давлетша, которому «белесое солнце … грело и ёжило её» (шею)? (Кстати, кто-нибудь понимает, как солнце может ЁЖИТЬ шею кучера?) Но ведь на мост въехали ОНИ, а не ОН. Так КОМУ всё таки был памятен «зарубленный оврагом» «круглый» «разговор балок»? И почему он был памятен ему только «в полдень и в сон»? А через четверть после полудня уже не памятен? А сон у этого неизвестного в какое время суток? Если он спит ночью, то будет ли «разговор балок» ему так же памятен, как если бы он спал после полудня или в половину шестого вечера? Господи, что за белиберда!! «Его шутливые вопросы пугали и смущали её. Это он ощупывал впотьмах душу дочкиной подруги, словно спрашивая у её сердца, сколько ему лет». (стр. 78) – О Боже! Ну, на этом ощупывании ДУШИ и остановимся, - описание того, как Женя ощущает своё способное к деторождению ТЕЛО, я описывать уже не буду.

Вот такая ЛИТЕРАТУРА.

А ведь говорил Тургенев: «Берегите наш язык, наш прекрасный русский язык». И я бы добавил ещё: «Берегите читателя! Он за книжки деньги платит! Он вам ещё пригодится!»

М-м-м-м, литературные эксперименты! Ненавижу их)) Хотелось сказать, что Пастернак перечитался "Миссис Дэллоуэй", но погуглила, и поняла, что "Детство..." написано раньше. Что ж, видимо, в те времена была такая повсеместная мода...

Направление потока сознания я не люблю. А это где-то очень рядом, хотя воспринимается всё-таки лучше, чем иностранные эксперименты такого рода. Может, потому что ближе по менталитету. Вообще от начала повести веяло каким-то "Детством..." Толстого, но потом это прошло. И это скорее не литературное изложение, а наброски картин, образов. Через чувства персонажа, но очень уж они обрывочные. Понятно, что так и задумывалось, но... Это не те эксперименты с текстом, которые я привечаю, всё-таки.

Автор пытается передать взросление девочки, но как-то очень топорно его понимает, на мой взгляд.

Мы привыкли к воспоминаниям о детстве автора с психологическими тонкостями и самоанализом. Догадываемся, что Николенька Иртеньев - это во многом Лев Николаевич. Поэтому Детство Люверс поражает с первых страниц: перед нами самоанализ девочки Жени, написанный мужчиной. Немало моментов в книге - опыт исключительно женский (например, ужас и смятение Жени при первой менструации). Пастернак говорит о нем смело, свежо и искренне. Повесть писалась в 1917-18 годах, действие происходит раньше, и главная героиня из дворянской семьи - вероятно, в этом причина, почему талантливое и уникальное произведение осталось незамеченным. Поэтичные и в то же время скрупулезные воспоминания Жени запечатлевают уже ушедшую эпоху. Как блестит намытый слугами пол? Как говорит горничная - для Жени неизбежно девушка из другого мира ('Ми-и-ил!'). Однако смысл Детства Люверс не в консервации воспоминаний. Мы узнаем о путешествии Жени с семьей из Перми в Екатеринбург, загадачном хребте между Европой и Азией (они все на одно лицо - как разобраться?), знакомстве с татарской культурой, удивлении и детском страхе перед китайской. Женя обостренно и всегда неожиданно реагирует на мир и людей вокруг, даже самых близких. Ей непросто принять беременную мать; сказывается незнание и непонимание собственной пробуждающейся женственности.

"Можешь ты рожать?" - Лиза не сразу ответила Жене. - "Тсс, тише, не кричи. Ну да, как все девочки". Она говорила прерывистым шопотом. Женя не видела лица подруги. Лиза шарила по столу и не находила спичек.      Она знала многим больше Жени насчет этого; она знала все; как знают дети, узнавая это с чужих слов. В таких случаях те натуры, которые облюбованы Творцом, восстают, возмущаются и дичают. Без патологии им через это испытание не пройти. Было бы противоестественно обратное, и детское сумасшествие в эту пору только печать глубокой исправности.      Однажды Лизе наговорили разных страстей и гадостей шопотом, в уголку. Она не поперхнулась слышанным, пронесла все в своем мозгу по улице и принесла домой. Дорогой она не обронила ничего из сказанного, и весь этот хлам сохранила. Она узнала все. Ее организм не запылал, сердце не забило тревоги и душа не нанесла побоев мозгу за то, что он осмелился что-то узнать на стороне, мимо ее, не из ее собственных уст, ее, души, не спросясь.      - Я знаю ("ничего ты не знаешь", подумала Лиза). "Я знаю, -- повторила Женя, - я не про то спрашиваю. А про то, чувствуешь ли ты, что вот сделаешь шаг и родишь вдруг, ну вот..." - "Да войди ты", - прохрипела Лиза, превозмогая смех. -- Нашла где орать. Ведь с порога слыхать им!"      Этот разговор происходил у Лизы в комнате. Лиза говорила так тихо, что было слышно, как каплет с рукомойника. Она нашла уже спички, но еще медлила зажигать, не будучи в силах придать серьезность расходившимся щекам. Ей не хотелось обижать подругу. А ее неведение она пощадила потому, что и не подозревала, чтобы об этом можно было рассказать иначе, чем в тех выражениях, которые тут, дома, перед знакомой, не ходившей в школу, были не произносимы.

Узнавая физическую правду без прикрас на опыте, особенно завидуешь Жене - ведь полная как в "Опасном повороте" правда не в этом. И ее наивное "можешь ты рожать?" кажется той настоящей, человеческой истиной. Взросление Люверс не было безоблачным. Девочке пришлось столкнуться с несбывшимся рождением, смертью.

Она очень изменилась. Периодические дроби об'яснялись еще ребенку, между тем, как та, что послала его сейчас в классную... и это дело месяца? Очевидно, покойный произвел когда-то на эту маленькую женщину особо глубокое и неизгладимое впечатление. У впечатлений этого рода есть имя. Как странно! Он давал ей уроки каждый другой день и ничего не заметил. Она страшно славная, и ее ужасно жаль. Но когда же она выплачется и придет, наконец? Верно, все прочие в гостях. Ее жалко от души. Замечательная ночь!"      Он ошибался. То впечатление, которое он предположил, к делу нисколько не шло. Он не ошибся. Впечатление, скрывавшееся за всем, было неизгладимо. Оно отличалось большею, чем он думал, глубиной... Оно лежало вне ведения девочки, потому что было жизненно важно и значительно, и значение его заключалось в том, что в ее жизнь впервые вошел другой человек, третье лицо, совершенно безразличное, без имени или со случайным, не вызывающее ненависти и не вселяющее любви, но то, которое имеют в виду заповеди, обращаясь к именам и сознаниям, когда говорят: не убий, не крадь и все прочее. "Не делай ты, особенный и живой, - говорят они - этому, туманному и общему, того, чего себе, особенному и живому, не желаешь". Всего грубее заблуждался Диких, думавши, что есть имя у впечатлений такого рода. Его у них нет.

Последний абзац словно выводит читателя из детства Люверс в большой мир, и звучит как предостережение нам, особенным и живущим...

Иногда мне кажется, что классическую русскую литературу можно узнать по первому абзацу. Образность и выразительность языка бросается в глаза с первых строк, и знаете ли, очень-очень тяжко воспринимается - настолько иным кажется родной язык. Сложным, витиеватым, глубоким и многозначным. Поначалу мне было катастрофически тяжело воспринимать даже стиль текста (я пока не заикаюсь о содержании), т.к. я резко перешла на чтение классики ХХ столетья с современного чтива. Плохая была идея, плохая. По ощущениям похоже на чувство, которое возникает, когда человек с шейным остеохандрозом резко встает со стула - в глазах темнеет, земля уходит из под ног. НО! Втянувшись, я вновь влюбилась в родной язык и его формы (как это постоянно со мной бывает, когда я обращаюсь отечественной классике).

А теперь о рассказе.

Произведение посвящено девочке Жене Люверс и ее семье, которая переезжает из Перми в Екатеринбург. Казалось бы, ничего особенного, но этот переезд в корне меняет мироощущение девочки и ее восприятие самой себя...

Возможно, это я находилась в полудремотном состоянии во время чтения, и мои впечатления искажены, возможно, я таки "зрю в корень", но мне показалось, что Пастернак всеми силами стремился показать мир вокруг Жени её же глазами. Текст обрывочный, фрагментированный, будто чернильные кляксы на линованной бумаге. На протяжении чтения рассказа меня не покидала мысль, что в тексте зафиксировано всё увиденное, услышанное и почувствованное главной героиней. Это и здорово, т.к. оригинально, и отталкивающе, т.к. существенно затрудняет восприятие сюжета (стереотипное линейное мышление очень портит жизнь читателям в такие моменты).

Что мне ПОНРАВИЛОСЬ.

То, как показан процесс взросления девочки, превращение ее из юного птенчика в молодого лебедя. Момент осознания взрослости, внутренней перемены, я перечитывала несколько раз. Это ощущение взросления, именно ЖЕНСКОГО взросления, передано просто БЛЕСТЯЩЕ.

Внезапная мысль осенила ее. Она вдруг почувствовала, что страшно похожа на маму. Это чувство соединилось с ощущением живой безошибочности, властной сделать домысел фактом, если этого нет еще на-лицо, уподобить ее матери одною силой потрясающе-сладкого состояния. Чувство это было пронизывающее, острое до стона. Это было ощущение женщины, изнутри или внутренне видящей свою внешность и прелесть. Женя не могла отдать себе в нем отчета. Она его испытывала впервые.

Что мне НЕ ПОНРАВИЛОСЬ.

Отсутствие какой-либо динамики. Я, безусловно, получила эстетическое удовлетворение от медленного, постепенного поглощения текста, но в определенный момент мне стало почти скучно. Хорошо, что почти. Еще чуть-чуть и я не дочитала бы этот рассказ...

В целом, могу заключить, что знакомство с Борисом Пастернаком прошло успешно. Хотя, если бы я взялась за это произведение тогда, когда купила книгу - 4 года назад - я бы ничегошеньки не поняла и не оценила. До хороших книг нужно дорасти!

В "Детстве Люверс" Пастернак показывает взросление не через события, а через мгновения и детали: свет, звук, взгляд на чужого человека. При этом время написания - 1917-1918 годы, эпоха перелома, но автор не тянет в текст "большую историю". Ему важнее внутренняя драма, которая разворачивается в одном доме и в одной душе.

Особенно цепляет образ Жени: она уже внутренне взрослая, но остаётся для окружающих незаметной. И это одиночество в семье, где все рядом, но каждый отдельно, передано очень хорошо.