Цитаты из книги Brave New World

- Значит, и вы его читали? Я уж думал, тут, в Англии, никто Шекспира не знает. - Почти никто. Я один из очень немногих, с ним знакомых. Шекспир, видите ли, запрещен. Но поскольку законы устанавливаю я, то я могу и нарушать их. Причем безнаказанно, - прибавил он, поворачиваясь к Бернарду. - Чего, увы, о вас не скажешь. Бернард еще безнадежней и унылей поник головой. - А почему запрещен? -- спросил Дикарь. Он так обрадовался человеку, читавшему Шекспира, что на время забыл обо всем прочем. Главноуправитель пожал плечами. - Потому что он - старье; вот главная причина. Старье нам не нужно. - Но старое ведь бывает прекрасно. - Тем более. Красота притягательна, и мы не хотим, чтобы людей притягивало старье. Надо, чтобы им нравилось новое. - Но ваше новое так глупо, так противно. Эти фильмы, где все только летают вертопланы и ощущаешь, как целуются. - Он сморщился брезгливо. - Мартышки и козлы! - Лишь словами Отелло мог он с достаточной силой выразить свое презрение и отвращение. - А ведь звери это славные, нехищные, - как бы в скобках, вполголоса заметил Главноуправитель. - Почему вы не покажете людям "Отелло" вместо этой гадости? - Я уже сказал - старья мы не даем им. К тому же они бы не поняли "Отелло". Да, это верно. Дикарь вспомнил, как насмешила Гельмгольца Джульетта. - Что ж, - сказал он после паузы, - тогда дайте им что-нибудь новое в духе "Отелло", понятное для них. - Вот именно такое нам хотелось бы написать, - вступил наконец Гельмгольц в разговор. - И такого вам написать не дано, - возразил Монд. - Поскольку, если оно и впрямь будет в духе "Отелло", то никто его не поймет, в какие новые одежды ни рядите. А если будет ново, то уж никак не сможет быть в духе "Отелло". - Но почему не сможет? - Да, почему? - подхватил Гельмгольц. Он тоже оти пекся на время от неприятной действительности. Не забыл о ней лишь Бернард, совсем позеленевший от злых предчувствий; но на него не обращали внимания. - Почему? - Потому что мир наш - уже не мир "Отелло". Как для "фордов" необходима сталь, так для трагедий необходима социальная нестабильность. Теперь же мир стабилен, устойчив. Люди счастливы; они получают все то, что хотят, и не способны хотеть того, чего получить не могут. Они живут в достатке, в безопасности; не знают болезней; не боятся смерти; блаженно не ведают страсти и старости; им не отравляют жизнь отцы с матерями; нет у них ни жен, ни детей, ни любовей - и, стало быть, нет треволнений; они так сформованы, что практически не могут выйти из рамок положенного. Если же и случаются сбои, то к нашим услугам сома. А вы ее выкидываете в окошко, мистер Дикарь, во имя свободы. Свободы! - Мустафа рассмеялся. - Вы думали, дельты понимают, что такое свобода! А теперь надеетесь, что они поймут "Отелло"! Милый вы мой мальчик!

Ибо, конечно, общую идею хоть какую-то дать надо - для того, чтобы делали дело с пониманием, - но дать лишь в минимальной дозе, иначе из них не выйдет хороших и счастливых членов общества. Ведь как всем известно, если хочешь быть счастлив и добродетелен, не обобщай, а держись узких частностей; общие идеи являются неизбежным интеллектуальным злом. Не философы, а собиратели марок и выпиливатели рамочек составляют становой хребет общества. - Завтра, - прибавлял он, улыбаясь им ласково и чуточку грозно, - наступит пора приниматься за серьезную работу. Для обобщений у вас не останется времени. Пока же...

"Как бы интересно стало жить на свете, - подумал он, - если бы можно было отбросить заботу о счастье".

В натуральном виде счастье выглядит убого рядом с цветистыми прекрасами несчастья. И разумеется, стабильность куда менее колоритна, чем нестабильность. А удовлетворённость совершенно лишена романтики сражений со злым роком, нет здесь красочной борьбы с соблазном, нет ореола гибельных сомнений и страстей. Счастье лишено грандиозных эффектов.

Всеобщее счастье способно безостановочно двигать машины; истина же и красота - неспособны. Так что, разумеется, когда властью завладевали массы, верховной ценностью становилось всегда счастье, а не истина с красотой.

– А старая одежда – бяка, – продолжалось неутомимое нашептывание. – Старье мы выбрасываем. Овчинки не стоят починки. Чем старое чинить, лучше новое купить; чем старое чинить, лучше…

– Править надо умом, а не кнутом. Не кулаками действовать, а на мозги воздействовать. Чтоб заднице не больно, а привольно. Есть у нас опыт: потребление уже однажды обращали в повинность.

...

- Каждого мужчину, женщину, ребенка обязали ежегодно потреблять столько-то. Для процветания промышленности. А вызвали этим единственно лишь…

– Чем старое чинить, лучше новое купить. Прорехи зашивать – беднеть и горевать; прорехи зашивать – беднеть и…

...

– …гражданское неповиновение в широчайшем масштабе. Движение за отказ от потребления. За возврат к природе…

– Я так люблю летать, я так люблю летать.

– За возврат к культуре. Даже к культуре, да-да. Ведь сидя за книгой, много не потребишь.

...

– Уложили восемьсот сторонников простой жизни на Голдерс-Грин, скосили пулеметами.

– Чем старое чинить, лучше новое купить; чем старое чинить, лучше новое купить.

...

– Затем устроили Мор книгочеев: переморили горчичным газом в читальне Британского музея две тысячи человек.

...

– В конце концов, – продолжал Мустафа Монд, – Главноуправители поняли, что насилием немногого добьешься. Хоть и медленней, но несравнимо верней другой способ – способ эктогенеза, формирования рефлексов и гипнопедии...

— Так, по-вашему, Бога нет? — Вполне вероятно, что он есть. — Тогда почему?.. Мустафа не дал ему кончить вопроса. — Но проявляет он себя по-разному в разные эпохи. До эры Форда он проявлял себя, как описано в этих книгах. Теперь же... — Да, теперь-то как? — спросил нетерпеливо Дикарь. — Теперь проявляет себя своим отсутствием; его как бы и нет вовсе. — Сами виноваты. — Скажите лучше, виновата цивилизация. Бог несовместим с машинами, научной медициной и всеобщим счастьем. Приходится выбирать. Наша цивилизация выбрала машины, медицину, счастье. Вот почему я прячу эти книжки в сейфе. Они непристойны. Они вызвали бы возмущение у чита... — Но разве не естественно чувствовать, что Бог есть? — не вытерпел Дикарь. — С таким же правом можете спросить: «Разве не естественно застегивать брюки молнией?» — сказал Главноуправитель саркастически. — Вы напоминаете мне одного из этих пресловутых мудрецов — напоминаете Бредли. Он определял философию как отыскивание сомнительных причин в обоснованье того, во что веришь инстинктивно. Как будто можно верить инстинктивно! Веришь потому, что тебя так сформировали, воспитали. Обоснование сомнительными причинами того, во что веришь по другим сомнительным причинам, — вот как надо определить философию. Люди верят в Бога потому, что их так воспитали.

-- Ну а самоотречение, самопожертвование? Будь у вас Бог, был бы тогда резон для самоотречения. -- Но индустриальная цивилизация возможна лишь тогда, когда люди не отрекаются от своих желаний, а, напротив, потворствуют им в самой высшей степени, какую только допускают гигиена и экономика. В самой высшей, иначе остановятся машины. -- Был бы тогда резон для целомудрия! -- проговорил Дикарь, слегка покраснев. -- Но целомудрие рождает страсть, рождает неврастению. А страсть с неврастенией порождают нестабильность. А нестабильность означает конец цивилизации. Прочная цивилизация немыслима без множества услаждающих пороков. -- Но в Боге заключается резон для всего благородного, высокого, героического. Будь у вас... -- Милый мой юноша, -- сказал Мустафа Монд. -- Цивилизация абсолютно не нуждается в благородстве или героизме. Благородство, героизм -- это симптомы политической неумелости. В правильно, как у нас, организованном обществе никому не доводится проявлять эти качества. Для их проявления нужна обстановка полнейшей нестабильности.