Цитаты из книги Москва — Петушки

Все как-то уже настолько одурели, и столько было тумана в каждой голове, что ни для какого недоумения уже не хватало места.

Все шло хорошо! А потом этот, Пушкин, опять все напортил!..

Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальства Он нам не заповедовал.

Если любить по-тургеневски, это значит: суметь пожертвовать всем ради избранного создания! суметь сделать то, что невозможно сделать, не любя по-тургеневски!

Плохих баб нет, только леммы одни бывают плохие…

Если с вечера, с пьяна природа нам «передала», то наутро она столько же и недодаст, с математической точностью.

Отчего это в глазах у Вас столько грусти?.. Разве можно грустить, имел такие познания!

Этот круг, порочный круг бытия — он душит меня за горло!

И вы смотрите, что получается! Мрак невежества все сгущается, и обнищание растет абсолютно!

Все вдруг незаметно косели, незаметно и радостно косели, незаметно и безобразно…

вы просто хотите компота и белого хлеба. Но у меня на лавочке вы не находите ни того, ни другого. И вы просто вынуждены пить хотя бы то, что вы находите — взамен того, чего вы хотите.

И дышит он как-то идиотически: вначале у него выдох, а потом вдох, тогда как у всех людей наоборот: сначала вдох, а уже потом выдох.

Что самое прекрасное в мире? — борьба за освобождение человечества.

Пить просто водку, даже из горлышка — в этом нет ничего, кроме томления духа и суеты.

Мы не можем ждать милостей от природы. А чтобы взять их у нее, надо, разумеется, знать их точные рецепты.

Мы — дрожащие твари, а она — всесильна. Она, то есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена и перед которой не хотят склонить головы одни кретины и проходимцы. Он непостижим уму, а следовательно, Он есть.

- Твой чемоданчик теперь тяжелый? Да? А в сердце поёт свирель? Ведь правда?

- "Ты хоть душу-то любишь во мне? Душу - любишь?" - "Сердцем, - орёт, - сердцем - да, сердцем люблю твою душу, но душою - нет, не люблю!!"

Вот и я как сосна… Она такая длинная-длинная и одинокая-одинокая, вот и я тоже… Она, как я, — смотрит только в небо, а что у нее под ногами — не видит и видеть не хочет…

И все, что они говорят — вечно живущие ангелы и умирающие дети — все это так значительно, что я слова их пишу длинными курсивами, а все, что мы говорим, — махонькими буковками, потому что это более или менее чепуха.