Цитаты из книги Книга тревог

И так велика скука, так беспределен ужас быть живым, что я не понимаю, что могло бы быть утешением, противоядием, бальзамом или забвением для неё. Дремота страшит меня, как и всё. Смерть страшит меня, как и всё. Идти и остановиться — одно и то же, равно невозможное.

Я живу так, словно меня бьют моей жизнью.

Нет тоски более болезненной, чем тоска по вещам несуществовавшим.

Я должен выбирать между вещами, вызывающими во мне отвращение: выбирать или мечту, которую мой разум ненавидит, или действие, которое моя чувствительность отвергает; или действие, для которого я не рожден, или мечту, для которой никто не рожден. В результате, ненавидя и то, и другое, я ничего не выбираю; но так как я все-таки должен выбрать: действовать или мечтать, - я смешиваю одно с другим.

Он говорил, что создавал таким образом особый интерьер, "поддерживающий достоинство скуки". А при современном убранстве комнаты скука превращается в дискомфорт, причиняет физическую боль.

В голубых глазах прудов последнее отчаяние отражает смерть солнца.

мы растрачиваем нашу личность в оргиях сосуществования

Отказ — это освобождение. Нежелание — это власть.

Существуют ли боги, или нет, мы — их рабы.

в монастыре моего обыкновенного одиночества.

В каком-то сияющем оцепенении, тяжко бестелесный, остаюсь, будто парализованным, между сном и бодрствованием, в каком-то сновидении, являющемся тенью мечтания. Мое внимание колышется меж двумя мирами и видит слепо глубь какого-то моря и глубь какого-то неба; и эти две глуби проникают друг в друга, смешиваются, и я не знаю ни где нахожусь, ни что вижу в этом сновидении.

Любовь и милосердие ко всем, близость – ни с кем. Так истолковывает Фицджеральд Эдвард, в одной из своих записей, принципы этики Хайяма.

Моя душа промокла

Ничто не тяготит так, как чужая любовь, даже чужая ненависть, так как ненависть – чувство более прерывное, чем любовь; тот, кто ее испытывает, инстинктивно избегает доставляемых ею неприятных эмоций и старается ее подавлять. Но и ненависть, и любовь нас угнетают; обе овладевают нами, не оставляют нас одних.

«Большинство людей – это другие люди», – сказал Оскар Уайльд, и сказал хорошо.

Ах, нет тоски более болезненной, чем тоска по вещам несуществовавшим! Что я чувствую, когда думаю о реальном прошлом, когда оплакиваю труп моего ушедшего детства… даже это не достигает уровня той болезненной горячности и дрожи, с какими я плачу над жалкими фигурами из моих мечтаний, теми самыми вторичными фигурами, которых увидел случайно, в своей псевдожизни, поворачивая за один из углов моей галлюцинации, проходя через ворота на одну из улиц, по которой поднялся, идя вдоль этой мечты.

Мечтатель вовсе не оттого превосходит человека деятельного, что мечта выше реальности. Превосходство мечтателя состоит в том, что мечтать – гораздо практичнее, чем просто жить, и в том, что мечтатель извлекает из жизни удовольствие, гораздо более полное и разнообразное, чем человек деятельный.

Одни управляют миром, другие сами являются миром.

Мысль о любой социальной обязанности, долге – пойти на похороны, выполнить какое-то поручение в конторе вместе с другим человеком, встретить на станции кого-то, знакомого или нет, – одна только перспектива этого способна нарушать мои размышления в течение целого дня, а порой и ночью я беспокоюсь и плохо сплю, и когда наконец эта обязанность или долг выполнены, оказывается, что беспокойство было ничем не оправдано; но случай повторяется, а я так и не приобретаю никакого опыта, ничему не научаюсь.

Мое воздержание от общения с внешним миром порождает, среди прочего, одно любопытное психическое явление. Воздерживаясь полностью от действия, проявляя равнодушие к Вещам, я достигаю видения внешнего мира, когда рассматриваю его совершенно обьективно. Не имея интереса или цели изменить его, я его не меняю. И так достигаю.... (с) треугольная мечта