Цитаты из книги Книга тревог

I suddenly remember when I was a child and saw, as today I cannot see, dawn breaking over the city. Back then it didn’t break for me but for life, because back then I (not being conscious) was life. I saw dawn break and felt happy; today I see dawn break, feel happy, and become sad. The child is still there but has fallen silent. I see the way I saw, but from behind my eyes I see myself seeing, and that is enough to darken the sun, to make the green of the trees old, and to wilt the flowers before they open. Yes, I once belonged here; but today, before each landscape, no matter how fresh, I stand as a foreigner, a guest and pilgrim before it, an outsider of what I see and hear, old to myself.

Let us remain eternally like a male figure in one stained-glass window opposite a female figure in another stained-glass window… And between us humanity passing by, shadows whose footsteps coldly echo… Murmurs of prayers, secrets of ..... Sometimes the air fills up with incense. At other times a statuesque figure sprinkles holy water on this side and that side… And we will always be the same stained-glass windows, with the same colours when the sun strikes us, the same outlines when the night falls… The centuries will not touch our vitreous silence… In the world outside civilizations will come and go, revolutions will break out, feasts will whirl and rage, peaceful and orderly peoples will carry on… While we, my unreal love, will always have the same useless expression, the same false existence, and the same ..... Until one day, at the end of various centuries and empires, the Church will finally collapse and everything will cease… But we, oblivious to it, will remain – I don’t know how, or in what space, or for how long – eternal stained-glass windows, hours of naïve design and coloration executed by some artist who for ages has slept in a Gothic tomb on which two angels, their hands pressed together, freeze the idea of death in marble.

Вихри, водовороты в текучей пустоте жизни! На большой площади в центре города разноцветная людская река течёт, отклоняется в сторону, образует лужи, притоки и ручьи. Мой взгляд скользит, и я строю внутри себя это водянистое изображение, что лучше любого другого, и, думая, что идёт дождь, приспосабливаюсь к этому неясному движениям . Записывая эту последнюю фразу, которая для меня говорит именно то, что она определяет, я подумал, что при публикации моей книги было бы правильно поставить в конце её после стоки "Опечатки" строку "Не опечатки" и добавить: фраза "к этому неясному движениям на такой-то странице должна звучать именно так, - с прилагательным в единственном числе и существительным во множественном. Но как это связано с тем, о чем я думал? Никак, и поэтому я перестал думать об этом.

Я обнаружил себя в этом мире в один из дней, не знаю, в который, а до того – с тех пор, очевидно, как родился, – жил, того не ощущая. Если я спрашивал, где я был, все меня обманывали, и все противоречили друг другу. Если просил, чтобы мне рассказали, что я делал, все лгали мне, и каждый мне рассказывал свое. Если, не зная, останавливался в пути, все удивлялись, что я не следую в пункт, местонахождения которого никто не знает, или не возвращаюсь обратно, – я же, пробудившись на перекрестке, не ведал, откуда пришел. Я видел, что нахожусь на сцене, не зная роли, а другие бойко играют свои, хотя тоже их не знают. Я видел, что был одет пажом, но мне не дали моей королевы, обвиняя меня в ее отсутствии. Видел в своих руках послание, которое принес, а они говорили, что это чистая бумага, и смеялись надо мною. И я даже не знаю, смеялись ли они потому, что все бумаги – чистые или потому, что все послания отгадываются.

Итак, не умея верить в Бога и не имея возможности верить в определённую совокупность животных, я остался с краю от людей, на том расстоянии ото всего, какое обычно определяется как Декадентство. Декадентство – это полная потеря бессознательности; потому что бессознательность – фундамент жизни. Сердце, если бы могло думать, остановилось бы. Для того, кто, как я, живёт, как бы без жизни, что остаётся, кроме немногих партнеров, отречения как способа жизни и созерцания как судьбы? Не зная, что такое религиозная жизнь, и не имея возможности узнать это, потому что не бывает рассудочной веры; не имея возможности иметь веру, отвлечённую от человека, не зная даже, что с ней делать, мы имели только одну возможность: оставить себе, чтобы иметь живую душу, эстетическое созерцание жизни. Таким образом, чуждые торжественности всех миров, безразличные к божественному и презирающие человеческое, мы легкомысленно посвящаем себя ощущению без цели, культивируемому в утончённом эпикуреизме, что только и подходит нашей умственной энергии.

Давайте предположим, что я вижу стоящую перед нами девушку с мужскими чертами. Обычное человеческое существо скажет о ней: «Та девушка похожа на парня». Другое обычное человеческое существо, но подошедшее ближе к сознанию, что говорить – это сказать, скажет о ней: «Та девушка – это парень». А третий, тоже сознающий обязательность определенных оборотов речи, но любящий краткость – сладострастие мышления – скажет о ней: «Тот парень». Я скажу: «Та парень», нарушая самые элементарные правила грамматики, требующие согласования в роде и числе между существительным и прилагательным. И будет сказано хорошо; я буду говорить об абсолюте, фотографически, без вульгарности, невзирая на нормы, без повседневности. Не буду говорить: будет сказано.