Цитаты из книги Книга тревог

«У всех, как и у меня, есть восторженное и грустное сердце».

У него был низкий дрожащий голос, как у тех, кто ни на что не надеется, потому что надеяться совершенно бесполезно.

Видеть значит быть на расстоянии. Ясно видеть значит остановиться. Анализировать – быть чужим.

Я встал рано и медлил, готовясь существовать.

мы умеем преподавать настоящие правила жизни только мёртвым

Что делать? Вычленять мгновение как предмет и быть счастливым сейчас, в то мгновение, когда чувствуешь счастье, думая лишь о том, что чувствуешь, исключая прочее, исключая все. Заточить мысль в клетку ощущения ‹…›

Гейне сказал, что после великих трагедий мы всегда сморкаемся. Будучи евреем, а значит, универсальным человеком, он ясно увидел универсальную природу человечества.

Я не существовал, я был другим, я жил не думая.

Мы слышим друг друга, и каждый слушает лишь голос, раздающийся внутри него.

Я больше воспринимаю как свои, как родственные и близкие некоторые фигуры, описанные в книгах, некоторые образы, увиденные на гравюрах, чем многих людей, которых называют реальными и которые состоят из той метафизической бесполезности, что называют кровью и плотью. И словосочетание «кровь и плоть» действительно хорошо их описывает: они похожи на нечто разделанное и выложенное на мраморный прилавок мясной лавки, на мертвецов, сочащихся кровью, словно жизнь, ноги и ребра Судьбы.

Никогда не опускаться до того, чтобы читать лекции, чтобы люди не думали, что у нас есть свое мнение или что мы опускаемся до уровня публики, чтобы поговорить с ней. Если она хочет, пусть она нас читает.

Мы обожаем совершенство, потому что не можем его обрести; мы бы гнушались им, если бы оно у нас было. Совершенное — нечеловечно, потому что человеческое — несовершенно.

Мы не можем убежать, как бы нам этого ни хотелось, от вселенского братства. Мы все любим друг друга, и ложь — это поцелуй, которым мы обмениваемся.

Если человек пишет хорошо, только когда он пьян, я ему скажу: напейся. А если он мне скажет, что от этого страдает его печень, я отвечу: что есть твоя печень? Это нечто мертвое, что живет, пока живешь ты, а поэмы, которые ты пишешь, живут без «пока».

На маскараде, среди которого мы живем, нам достаточно красивого костюма, важнее которого на балу ничего нет. Мы — рабы огней и цветов, мы движемся в танце, словно в истине, и у нас нет — если только мы не одиноки и потому не танцуем — знания о великом холоде, царящем в высоте внешней ночи, о смертном теле, прикрытом тряпками, которые его переживут, знания обо всем том, что мы наедине с собой считаем частью себя, но что в конце концов является лишь тонкой пародией на предполагаемую нами истину.

Сегодня я — аскет моей религии себя. Чашка кофе, сигарета — и мои грезы отлично заменяют вселенную и ее звезды, труд, любовь и даже красоту и славу. У меня почти нет потребности в стимулах. Опиум у меня в душе.

Одиночество моей души росло, ширилось, наводняло то, что я чувствовал, то, чего я хотел, то, о чем я собирался мечтать. Смутные предметы в тени, соучастники моей бессонницы, обретали место и боль в моей опустошенности.

Мы устаем, когда мыслим, стремясь прийти к какому-то заключению, потому что чем больше думаешь, тем больше анализируешь, тем больше различаешь и тем меньше приходишь к заключению.