Цитаты из книги Мы

Я знаю, что эта маленькая черная стрелка на часах сползет вот сюда вниз, к полночи, снова медленно подымется вверх, перешагнет какую-то последнюю черту - и настанет невероятное завтра.

- Плохо ваше дело! По-видимому у вас образовалась душа. Душа? - Это... очень опасно, - прошептал я. - Неизлечимо

- Это я, I-330. Я сейчас залечу за вами, и мы отправимся в Древний Дом. Согласны? I-330...Эта I меня раздражает, отталкивает - почти пугает. Но именно поэтому-то я и сказал да.

Человеческая история идет вверх кругами - как аэро. Круги разные - золотые, кровавые, но все они одинаково разделены на 360 градусов. И вот от нуля - вперед: 10, 20, 200, 360 градусов - опять нуль.

И такое - во мне: нельзя думать, не надо думать, иначе -

– Дети – единственно смелые философы. И смелые философы – непременно дети. Именно так, как дети, всегда и надо: а что дальше?

Знакомо ли вам это странное состояние? Ночью вы проснулись, раскрыли глаза в черноту и вдруг чувствуете – заблудились, и скорее, скорее начинаете ощупывать кругом, искать что нибудь знакомое и твердое – стену, лампочку, стул

Я чувствую себя. Но ведь чувствуют себя, сознают свою индивидуальность – только засоренный глаз, нарывающий палец, больной зуб: здоровый глаз, палец, зуб - их будто и нет. Разве не ясно, что лично сознание - это только болезнь?

Я вскочил: – Это немыслимо! Это нелепо! Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете, – это революция? – Да, революция! Почему же это нелепо? – Нелепо – потому что революции не может быть. Потому что наша – это не ты, а я говорю – наша революция была последней. И больше никаких революций не может быть. Это известно всякому…

В конце концов в этом точечном состоянии есть своя логика: в точке больше всего неизвестностей; стоит ей двинуться, шевельнуться - и она может обратиться в тысячи разных кривых, сотни тел.

- Верите ли в то, что вы у м р е т е? (...) Нет: конечно, не верите - и оттого до сих пор не прыгнули с десятого этажа на мостовую, оттого до сих пор едите, перевертываете страницу, бреетесь, улыбаетесь, пишете...

Разве сожженных христианами на кострах меньше, чем сожженных христиан?

Ах, встать бы вот сейчас и, захлебываясь, выкричать все о себе. Пусть потом конец – пусть! – но одну секунду почувствовать себя чистым, бессмысленным, как это детски синее небо.

Кто бы вы ни были, но над вами солнце.

Все дни - один. Все дни - одного цвета - желтого, как иссушенный, накаленный песок, и ни клочка тени, ни капли воды, и по желтому песку до конца.