Отзывы о книге Нетерпение сердца
Carassius16 апреля 2018Эта книга раскроется только перед терпеливым и усидчивым читателем. Сейчас, когда я её уже дочитал, я могу честно её внести в список наиболее значимых романов ХХ века (это если бы я когда-нибудь заботился о составлении таких списков). Однако во время самого чтения мысли об этом у меня не возникало очень долго. Дело в том, что все те чувства и размышления, которые позволяют назвать эту книгу хорошей, возникают при чтении второй её половины; а для того, чтобы добраться до этой второй половины, приходится продираться через скучнейшую и тягомотнейшую первую, без которой вторая попросту не будет понятна. Всю первую половину приходится читать неимоверно растянутый рассказ об унылейшем быте австрийского гарнизонного городка и неторопливо развивающемся знакомстве главного героя с семейством фон Кекешфальвов (не уверен, как правильно склоняется эта фамилия по-русски). Ещё больше затрудняет восприятие то, что текст книги вообще не разбит на главы, и от этого она кажется бесконечной (а у меня ещё и счётчик страниц в читалке засбоил). Граница между первой, практически ничем не примечательной, половиной романа и второй, которая отличается огромным психологическим напряжением, — это первый поцелуй Эдит.
В рецензии есть спойлеры. Я пытался обойтись без них в своём рассказе о впечатлениях, но у меня не получилось. Мда, с каких это пор я стал предупреждать о спойлерах? Вот что О’Брайан с человеком делает.
Сначала, как обычно, о персонажах.
Действия (а вернее, бездействие) Антона Гофмиллера по большей части основаны на трёх предпосылках — беспокойстве о том, что скажут о его поступках товарищи, сострадании или нетерпении сердца (если использовать термин самого Цвейга) и, наконец, желании не дать себя использовать. С состраданием всё вроде понятно — именно оно и является основной темой книги, наряду с ответственностью человека за судьбы других людей. Желание не дать себя использовать — это вполне естественная реакция на бурную активность старого Кекешфальвы и Кондора, а вот первая предпосылка — это глупейшая забота о своём облике в мнении других людей, которая мешает ему жить действительно собственной жизнью. Что там говорить — само знакомство с Кекешфальвами после локального скандала при первом визите он продолжил именно потому, что хотел сгладить этот скандал и не дать ему огласки. Есть и четвёртая предпосылка — вполне понятное желание этого пасынка австрийского военного министерства почувствовать себя человеком, не ещё одним командиром ещё одного взвода в кавалерии Его Императорского и Королевского Величества, а кем-то другим, и найти место, хоть немного похожее на дом, место, где ему будут искренне рады.
Гофмиллер ещё не умеет принимать свои собственные, продуманные и выверенные решения: все его намерения и поступки (отставка, отношения с Эдит — кроме, разве что, последнего решения, высказанного в письме Кондору) продиктованы сиюминутными эмоциями и не выдерживают столкновения с непреклонной волей других персонажей (Кондор, полковник Бубенчич). Отчасти эта несамостоятельность объясняется его небольшим жизненным опытом, отчасти — вбитой ещё в детстве привычкой безоговорочно выполнять полученные от начальства приказы, которые избавляют его от необходимости принимать собственные решения. Именно поэтому Гофмиллером так легко манипулировать, что другие персонажи с успехом и делают.
Эдит, сама того не подозревая, многое дала изнывающему от гарнизонной скуки и нехватки настоящих чувств Гофмиллеру — через неё он узнал счастье делать добро.
Её влюблённость одновременно закономерна и неожиданна. Это должно было случиться и не могло не случиться; и всё же, сцена поцелуя (начиная с фразы Эдит «А вы забыли, что полагается пай-детке на ночь?») для меня стала сюрпризом. Ещё в самом начале, после отправки цветов и второго визита Гофмиллера, я подумал — было бы странно, если бы Эдит не влюбилась в героя, при тех условиях, в которых складывались их отношения. Но дальше, по ходу чтения, эта мысль отошла на второй план, а потом и вовсе забылась.
Здесь дело не в самом Гофмиллере; Эдит влюбилась в него не потому, что он такой красивый, мужественный и вообще замечательный. Дело в том, что ни одного другого мужчины с ней рядом нет, а любить и быть любимой ей хочется, и хочется безмерно. Не влюбиться в Антона и не обрушить на него весь этот вал долго копившихся, нерастраченных и перекипевших эмоций она просто не могла. Её крик души на голубой бумаге меня действительно впечатлил.
Характер у Эдит вообще ни разу не сахар. Сама измученная своей болезнью и ложными надеждами на выздоровление, она мучает своих близких, которым приходится терпеть вспышки её дурного настроения. Она ещё и маленькая шантажистка, к тому же: угрожая Антону своим самоубийством, она упорно завлекает его в тупик совести, из которого у него не останется другого выхода, кроме женитьбы не ней. Она безмерно устала от тусклой и однообразной жизни овоща, закутанного в плед, пусть даже одетого в красивое платье и сидящего в окружении цветов. Она устала от того, что ситуация никогда не меняется, и уже сама перестала верить в то, что она может поменяться. Для неё и впрямь остались только две крайности: или любовь, вернее, твёрдая надежда на неё, или в омут.
Старого Кекешфальву поначалу жаль даже больше, чем саму Эдит. Он измучен бесплодным состраданием, невозможностью реально помочь дочери, осознанием того, что его почти что сказочное богатство, к которому он стремился всю жизнь, оказывается бесполезным. Он стремится не только обеспечить лечение Эдит, но и отвлечь её от связанных с болезнью тяжёлых мыслей, развеять скуку её вынужденного затворничества. Поэтому он устраивает званые обеды, поэтому так настойчиво и угодливо заманивает к себе Гофмиллера — случайного, в общем-то, гостя — соблазняя его уютной обстановкой, знакомством с армейским начальством и карьерными перспективами. Потом, после рассказа доктора Кондора, образ Кекешфальвы раскрывается полнее. Сходящий с ума от горя, от невозможности помочь дочери, он идёт и на довольно грубую лесть, на откровенный шантаж, продавливая героя на жалость, пытается подкупить его своим богатством — идёт на всё в попытке привязать Гофмиллера к своей дочери. Интересной, кстати, показалась аналогия с историей из «Тысячи и одной ночи».
Каниц омерзителен. Нельзя осуждать желание выжить и пробиться наверх, стать кем-то большим, чем сейчас. Не буду я и лицемерно осуждать стремление к богатству. Но богатеть, обманывая и обирая других — это мерзко.
Если хорошенько нагнать страху, она согласится на всё, что ей дадут. Считать она не умеет, как достаются деньги, не знает, а потому и не заслуживает большого богатства.
Кроткая и послушная, как ребёнок, она делала всё, что ей велел Каниц. В банке она ставила свою подпись на формулярах, даже не взглянув на них, и с такой беспечностью расписывалась в получении денег, которых она ещё не видела, что Каница даже начало терзать сомнение: может быть, эта дура согласилась бы на сто сорок, а то и на сто тридцать тысяч крон?
Тут стоит коснуться скользкой и опасной темы — еврейского вопроса и антисемитизма. Конечно, основные его причины — это тупая ненависть ко всему, что отличается от твоего собственного, культурная и этническая замкнутость, религиозные различия (именно в последнюю очередь. Я убеждён, что религиозные доктрины в таких ситуациях служат не более чем знаменем и пологом, укрывающим куда более низменные цели). Но разве реакция на действия таких людей, как Каниц, беспринципных, не знающих жалости или уважения к кому-либо, готовых на всё ради собственной выгоды — это не одна из причин ненависти к евреям в целом?
Кондор умён, принципиален, въедлив и беспощаден к главному герою. Он безжалостно манипулирует Гофмиллером (из благих намерений, разумеется), загоняя его в тупик и загораживая выход из него, в полной мере используя его эмоциональную переменчивость и незрелость его характера.
Что важнее: счастье другого человека или собственное счастье, вернее, отсутствие несчастья? Может ли человек принести в жертву своё счастье, свою судьбу, свои желания и мечты, своё будущее — другому человеку, тем самым обрекая себя на несчастливую жизнь? И может ли другой человек принять эту жертву, понимая сейчас или поняв со временем, что именно он отнимает у своего любимого? И что, если один из этих двоих — калека, который никогда не сможет вылечиться? Цвейг хорош именно тем, что он не боится ставить такие неудобные, неприятные вопросы, на которые нет заранее готовых, правильных и приемлемых для всех ответов. Каждый в такой ситуации будет поступать по-своему, и ни одно решение не будет правильным.
С мыслью о бессмысленности пустого сострадания самого по себе, «нетерпения сердца», не приведшего ни к каким реально полезным действиям, сложно не согласиться. Можно лишь заметить, что даже такое пустое сострадание — это лучше (лучше для субъекта, а не объекта сострадания), чем неспособность испытывать сострадание вообще. Верно отмечено и то, как тонка и уязвима граница между уважительным сочувствием и унизительной жалостью, больно бьющей по самолюбию того, кто страдает.
19 понравилось833
Комментарии 4
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Александр, добрый день! Спасибо за прекрасную рецензию на книгу одного из моих любимых авторов. Это ведь единственный завершенный роман Цвейга? Наверное, малые формы ему давались лучше. Но "Нетерпение сердца", когда его читала в подростковом возрасте, мне действительно понравилось. Надо бы перечитать.
Каниц омерзителен.Я плохо уже помню детали, но разве он не раскаялся в своём недостойном поступке с этой женщиной, которую обманул? Он же выбивался из нищеты и сколачивал состояние честным путем, но не смог преодолеть искушения заполучить задешево поместье. Это был один единственный раз, которым он сам не гордился. Или я что-то путаю?