Отзывы о книге Мистерии
laonov2 ноября 2026Идиот (рецензия-исповедь)
«Я стол накрыл на четверых..» Или как там, у Цветаевой? Раз в год, у меня есть традиция: ужинать с умершими писателями. Я надеваю свой лучший костюм, накрываю на стол. Всё как положено на свидании.. в сумасшедшем доме, чем-то напоминающее самый странный и нежный спиритический сеанс: нежные сумерки, зажжённые свечи, бокалы с красным вином, весёлый Барсик, сидящий на стуле, как чуточку сумасшедший именинник… с бабочкой на груди. Через пару минут, я чокнусь с его вечно-удивлённым носиком, чокнусь с зелёным томиком Кнута Гамсуна, и…
закрою лицо ладонями, и тихо заплачу. А может, как обычно, намажу кончик своего носика — валерьянкой и уже носиком чокнусь с навеки счастливым носиком Барсика, который будет целоваться с моим носиком так, как не снилось и Дартаньяну и мадам де Савинье. За моим столом, возле смущённого, зелёного Гамсуна — фотография моего московского ангела в зелёной футболочке (интересно, сколько у неё зелёных футболочек? Одно слово — Травка..). Боже, как бы мне хотелось поменяться с Барсиком местами! Намазать валерьянкой.. ну, или даже сметаной, да хоть борщом, прости господи (пусть, пусть!! хм… кажется, я — проголодался), и… нежно зажмурившись, просто лизать с наслаждением милый носик смуглого ангела. Быть может так, я меньше бы чувствовал боль расставания.
Если бы я был ангелом, я бы издал закон: чтобы влюблённые при расставании не сошли с ума, раз в год, мужчина должен приходить к женщине, дарить цветы и виски, её любимому человеку, удивлённо стоящего в дверях, с грацией апостола Петра, в синем халатике, держа ключи от рая. Мужчина бы проходил в спальню к любимой женщине, мазал бы её носик (тут было бы меню, как в кафе в раю, на пляже: сметана, борщ, сгущёнка, шоколад, и для гурманов-мазохистов — валерьянка, смешанная с милой тёплой (фреш!) слюнкой смуглого ангела).
Вечер затянулся… вино допито. Судя по кувыркающемуся на стуле, Барсику, кажется, что вино допито — им одним. Зелёный Кнут Гамсун лежит под столом. Я — самый трезвый и стойкий, сижу на стуле, поджав колени к груди и смотрю на фотографию смуглого ангела. У меня свидание с фотографией. Снова. Смотрю на Барсика и улыбаюсь: боже, какой ты счастливый… Да и Гамсун, под столом, в общем-то, счастлив. А я? Я вас собрал по важному поводу (говорю я кувыркающемуся Барсику и Гамсуну на полу, приподнимая скатерть, словно подол женщины).
Сегодня у меня умерла надежда. Последняя надежда на то, что я буду вместе со смуглым ангелом.. Последняя надежда — похожа на душу, рвущуюся из тела, которое уже не жизнеспособно. Нужно сместить акцент: последняя надежда похожа на бабочку.. рвущуюся из куколки. Но так вышло, что на куколку капнули бетоном и бабочка словно бы стянута смертельной смирительной рубашкой и снова и снова её бессмертная душа бьётся о бетон, разбиваясь, любя и разбиваясь, снова и снова… Сколько моя душа разбивалась о бетон? Сколько я умирал? Я словно бы исчерпал внахлёст все свои грядущие перерождения, все смерти и жизни — в любви. Жизни кончились. И смерти. И надежда. Одна любовь бескрылая ворочается на опалённой земле и бредит о любимой… которая даже не верит, что Так можно любить: больше жизни. Это убивает ещё больше.
Человек без надежды — это судьба-инвалид. Нельзя жить без надежды. Это страшнее, чем жить без бога, без права быть человеком, иметь возможность — просто дышать, ходить, мыслить.. Всё не имеет смысл без любимой. В принятии факта, что надежды на любовь больше нет — есть что-то от «гуманного» и самого страшного вида суицида. 2 ноября: мой прилюдный акт суицида — надежды. Я знаю, что убить в себе последнюю надежду — в 1000 раз больней, чем убить себя. У меня была неудачная попытка суицида три года назад, я знаю что это такое.
Иногда… не отвечают на письма не потому, что гордые или жестокосердые. Просто.. мёртвые — не отвечают на письма. Мёртвым — смертельно Больно, рядом с живыми!!! Эти слова вполне бы мог сказать и герой Кнута Гамсуна… ночью, у окна своей возлюбленной, которая его отвергла. Смуглый ангел, я не знаю, читаешь ли ты это. Просто знай: я отпускаю тебя. Люби кого хочешь. Живи с кем хочешь. В привычном мире людей, это бы значило: теперь я свободен. Я тоже буду жить. Буду любить..
Но нет. Ты сама знаешь, что жизни без тебя — нет. И рай будет без тебя — пуст и ужасен. Если мы не будем вместе и в раю… рай будет ужасен и мерзок. Знаешь, о чём я иногда мечтаю перед сном, засыпая в слезах? Что я приду в рай… (почему то — с баночкой малинового варенья, словно ёжик в тумане). И улыбнусь крыльями, от счастья, увидев тебя, сидящей на травке. А рядом с тобой сидит твой любимый мужчина.. и ты кормишь его с рук — малиной.
И я спрошу у апостола Петра: смогу ли я в раю быть со смуглым ангелом? Смогу ли я хотя бы иногда.. дышать её тёплой и милой подмышкой? Или невинно, раз в год.. слизывать с её смуглого плеча, капельку пота? Пётр удивится, как-то по-кавказски поигрывая ключами в руке, и скажет: разумеется — нет. Тут рай.. тут подмышки не пахнут, тут нет страданий и пота, тут.. И тогда я плюну под ноги апостолу и скажу: идите вы все на…. со своим раем. Он не стоит и одного потёртого мизинчика смуглого ангела, с накренившимся, как изящная французская шляпка — лиловым нимбиком ноготка. Не хмурься, мой ангел, а улыбнись: я репетировал этот «демонический» плевок — один раз, перед несколько удивлённым Барсиком, дома (трезвым), и дважды — перед шумящим и грустным осенним клёном.
Гамсун написал странный роман. Телепатический, как я называю такие романы. Почему? Потому что этот роман словно бы установил телепатическую связь с Достоевским. Более того — этот роман, словно бы на спиритическом сеансе красоты, вызывает — музу Достоевского. И муза приходит. Этот роман — похож на тот самый мистический диалог в стихе Лермонтова: «и звезда с звездою говорит». Почти карамазовский диалог… Ивана Карамазова и Алёши. Но только — Гамсуна и Достоевского. Нагеля и князя Мышкина. Фактически, этот роман — норвежский Идиот, с тем прелестным и надрывным уточнением, что князь Мышкин, нежно срифмован с Рогожиным, а значит и зарезать такой человек может — не Настасью Филипповну, но — лишь себя.
Я даже думаю, что в творческом бессознательном Гамсуна, работавшего над образом главного героя — Нагеля, довольно ярко поучаствовала мысль о Перси Шелли. Иначе я никак не могу объяснить этого поразительного сходства, на которое большинство читателей просто не обратят внимание: Нагель — одного возраста с Шелли. Как и Шелли, он носит с собой, в кармашке — пузырёк с сенильной кислотой: яд. И как Шелли, Нагель в итоге тонет в море. Вот только в отличие от Шелли, погибшего на море — в бурю, буря происходит в душе Нагеля, а само ночное море — блаженно спокойно.. как сон Той, которая быть может спала в эту ночь с нежной улыбкой.
Интересный и тонкий момент а-ля Шелли: в порыве любовной муки, Нагель бросил своё железное кольцо — в море. И потом, в роковую ночь, хотел его достать, в полубреду. Разумеется, это почти сакральный смысл — венчания. В средние века, в Венеции, Дож выходил на лодке в море и бросал туда кольцо — это было венчание с морем.
Перси Шелли, тоже повенчался с морем. Но у него было романтическое алиби: море, в котором он утонул, было фактически нежным эхом имени его милой Мэри, к которой он плыл: он утонул в имени любимой, как тонут порой в чудесных, чайного цвета, глазах возлюбленной: правда, мой смуглый ангел? Но Нагель повечнался с морем.. словно со своей душой, со стихиями вселенной, как равный с равными. Это почти апокалиптика свадьбы в конце Идиота Достоевского, ибо к людям, в их сонный и серый городок, с их сытым счастьем буржуа, пришла Душа вселенной, пришла — великая и вечная любовь, и… люди, отвергли её, как однажды, люди вновь распнут Христа.
Начало романа похоже на евангельскую сказку о любви. Бесприютный человек, в жёлтом, как осень, пальто и с футляром от скрипки, в котором нет скрипки, сходит с корабля в маленький городок. Почти как у Грибоедова: с корабля на бал. Ибо он плыл — в страну смерти. Плыл на небеса, ибо был не нужен на земле уже никому, и вдруг.. он увидел в этом маленьком городке — цветение крыльев, точнее — трепет флагов на ветру. Это было необычайно прекрасно. Так городок праздновал помолвку.. Настасьи Филипповны (так мы и будем называть главную героиню). Она была помолвлена с капитаном корабля… что тоже, символично, если учесть, что наш герой, Нагель, в конце романа, повенчается — с морем. Гармония, мать её.
Роман наполнен тончайшей символикой. 12 лет уже, сердце Нагеля переживает боль разлуки со своей любимой. И 12 августа.. то есть, июля, он сходит на берег этого странного и зачарованного городка. Фактически, этот город — лимб его любви. Я бы ещё обратил внимание на имя Нагеля — гвоздь. И на фамилию (она всего раз мелькнёт в романе) — Симонсен. Гвоздь — это отсылка к гвоздям, пригвоздивших Христа. Но тут и сам Нагель, как бы пригвождает и грешный городок и его жителей. Симонсен — это отсылка к Симону, тому самому, который помог обессилевшему Христу нести крест.
Почти сразу, Нагель попал в гущу событий: венчание Настасьи Филипповны, встреча с жгучей красавицей (она), в лесу, где он зачем-то погнался за ней… напугав: так нас порой преследует любовь, а мы бежим от неё. И почти сразу же Нагель попадает на похороны. Хоронят юного семинариста, который в лесу покончил с собой: он был безответно влюблён в нашу норвежскую Настасью Филипповну.
Мне даже подумалось, что встреча Нагеля и Настасьи, в лесу — это почти спиритизм любви, словно она встретилась с душой.. нет, с бессмертной любовью умершего семинариста. Тут, конечно, есть над чем подумать: семинарист, для кого — бог и рай, превыше всего, кончает с собой из-за женщины, зная, что он Навсегда утрачивает бога и рай. Вопрос: значит ли это, что в женщине есть некая тайна и бездна, которая — больше Бога и рая? Лишиться любимой женщины — это больше и ужасней, чем лишиться бога и рая? Догадываются ли об этом женщины… что в них есть Такая тайна и такая бездна? Мне иногда кажется, что догадываются. Особенно… когда чуточку выпьют и звонят «бывшим» среди ночи, или пишут им странные письма, похожие на флирт барабашки. Правда, смуглый ангел?
На кладбище, Нагель сидел на свежей могилке одной девушки и начертил на плите — матерный стих. Вопрос: кто эта девушка? Почему могилка — свежая? О ней почти ничего не говорится в романе, кроме того, что она была почти святая и не от мира сего. Мне кажется, она была тайно влюблена в этого семинариста. Он покончил с собой.. и она последовала за ним. Святая. Суицид святой. Повторяю, в романе нет и намёка на то, что она покончила с собой. Это моя версия. Но она укладывается в мою теорию, что этот зачарованный городок — в котором есть и привидения, это — лимб любви. Значит, в самой Любви есть то, без чего бессмысленны и жизнь и бог и рай и бессмертие?
И тут мы выруливаем на сложную тропинку романа. Если Достоевский, создавая своего Мышкина, в дневниках писал, что это — Князь Христос, то у Гамсуна получилось что-то среднее, между Мышкиным, нежным и бесприютным Антихристом, и дрожащей веточкой сирени на ветру. Я к тому, что мне был неприятен образ Нагеля. Он словно бы набран Курсивом. Курсивный Мышкин, с нарочитыми противоречиями и парадоксами, словно Гамсун думал: у Достоевского вот так? А я могу и сальто сделать, и даже два!
В романе мне близок лишь один персонаж: кроткая и седая сорокалетняя женщина, бесконечно одинокая, живущая в покосившемся домике на берегу моря.. похоронившая свою судьбу — заживо. На ней, с горя, от отказа нашей Настасьи Филипповны, и захочет жениться Нагель. Так порой бывает: это спиритуализм суицида судьбы. Анна Каренина бросается под поезд.. а мы порой бросаем судьбу — в другие отношения. Мы — умираем в этих отношениях, умираем порой 1000 раз. Это много больнее, чем умереть один раз.
Мне чуть не разорвало сердце это венчание Нагеля на одинокой и седой (хотя ещё и моложавой) женщине 40-ка лет, которая уже смирилась с тем, что она «умерла для любви и жизни». До слёз меня довёл этот момент: так нельзя играть с сердцем женщины. Даже если это «игра ангела». Если женщина доверится Нагелю, и поймёт, что он её не любит… или потом он бросит её — это будет больнее чем смерть, в 1000 раз (мне кажется порой, что религия замуровалась в своём коконе истины потому, что она просто не знает любви на разрыв сердца, когда в любимом человеке сосредоточен весь рай и даже — бог. Если бы хотя бы один апостол вот Так полюбил, познал рай и свет Женщины, то религия просияла бы совсем иным светом и тайной. Быть может в этом и главный изъян, хромота религии? Религии не знают божественной женской любви!! И этим религии навека оскопили своё понимание бога и Рая).
Боже мой… эти страницы вывернули меня наизнанку, до слёз, когда седой и смуглый ангел, боясь верить своему счастью, что она — ещё может Жить, слушала признания в любви Нагеля, и не верила ему и верила, а рука Нагеля гладил её волосы… и женщина сдалась, прильнув к груди Нагеля. Я прильнул головой к подушке и тихо заплакал. Быть может этот момент с воскрешением умершей жизни сорокалетней и седой девушки, не менее таинственен, чем и воскресение Лазаря? Девушку седую звали — Мартой. Как мы помним, сестру Лазаря звали — Марфой. Марта — это производное от Марфы. Не есть ли воскрешение человека к жизни, — любовью, то самое чудо божье, которое мы так часто не видим в жизни и от которого.. даже отрекаемся, прислуживая этому монстру-аутисту — морали?
Кстати, разница в возрасте, между этой седой Мартой и Нагелем — как раз 12 лет (интересно, сколько читателей это подметили?). Т.е. это всё тот же лимб любви Нагеля: 12 лет назад он утратил свою любимую, 12 июля сошёл на берег этого города, где венчалась Настасья Филипповна. По сути — это был шанс самой судьбе Нагеля, воскреснуть как Лазарь, в новой любви. Если бы… если бы… женщины иногда не брали на себя роль ангелов апокалипсиса: Настасья Филипповна, уже без пяти минут женатая на капитане, сделала всё.. чтобы Марта не была с Нагелем. Кто-то скажет: обычная женская ревность. А я скажу: это ад в груди женщины, вырвавшийся на свободу. На метафизическом уровне, это почти суицид Ромео и Джульетты: судьба Настасьи Филипповны как бы говорит: я не буду счастлива небесной любовью со своим капитаном… и ты не будешь вместе… ни с кем. Наши судьбы умрут вместе… любимый. Это самое страшное и трагическое признание в любви… пусть и звучащее только у меня в голове.
К чему я это? Мне поначалу и до самого конца романа, Нагель был неприятен. Да, в нём мерцало много чудесного и нежного, иррационального. Та самая тайна любви, которая неведома морали и сытому счастью толпы: что дважды два, иногда может быть вовсе не 4. Это же почти геометрия Лобачевского, в которой параллельные линии могут пересечься где-то на Сириусе. Неужели так всё просто? Если для твой любимый человек живёт истинами земли, морали — дважды два, всегда равно четырём, а ты, нравственно, живёшь где-то возле Сириуса, и после смерти, душа твоя полетит не в рай сытых, а именно на Сириус, значит — твой любимый человек вовсе не жестокий, что не видит твоих страданий, что ты умираешь без любимого… Нет, просто он — житель земли. Для него всегда, дважды два будет — 4. Он больше с моралью, с человеческим, чем с тобой.
Герой романа, Нагель, высказал прелестно-банальную мысль: в любви, не всегда должно быть дважды два — четыре. Но, как мне кажется, тайна любви быть может в том и состоит, что даже если дважды два не может быть 4, и не может быть — 5, то в наших силах сделать хотя бы так, чтобы бы раз в жизни, в нашей груди сбылась истина и атмосфера Сириуса, и дважды два, хотя бы при расставании, не было равно убогим «4», чтобы расставание было как на Сириусе, а не как в застенках морали, где людей заживо вскрывают, отделяя ножом — душу от тела. В романе, покончивший с собой семинарист, влюблённый в Настасью Филипповну, оставил записку: «пусть твой холодный нож, будет таким же разящим, как Нет холодное твоё!»
Это цитата из Гюго. Но мне больше нравится другое. У Марины Цветаевой есть стих, посвящённый Гюго, в котором она обыгрывает эту цитату (читала ли она Гамсуна?), и там она от себя уже добавляет: «Да — твоё, желало нежной плоти». Этот стих Марины словно бы проясняет тайну романа Гамсуна: плоть в любви — так же священно, как причастие, и бывают случаи, когда отказ от причастия — равен лишению рая и жизни. Словно у Женщины, а не у религии или у апостола Петра, есть ключи от рая и власть над жизнью и смертью.
Т.е.во власти женщины, сделать так, чтобы твой любимый, не истекал кровью без тебя, и чтобы разлука не была безбожным и моральным - «4», как в романе и как в жизни многих из нас, но чтобы хотя бы на прощанье, перед тем, как любимый твой навсегда погрузится во тьму, где нечем дышать, как на Плутоне, просто нежно поцеловать его… своей судьбой, а не просто, губами, чтобы ему было, Чем жить — во Тьме. Смуглый ангел… я наверно и в раю буду кровоточить в тоске по тебе, неземной и смущать этот рай сытых и счастливых, который не для меня, и не для героя романа — Нагеля, и не для моего Барсика. Я бы хотел в раю спеть нашу казачью песню: Не для меня...
Наверно в этом и тайный смысл романа: Нагель — для всех, идиот. Он против морали и идеалов сытой толпы. Он даже обрушивается с презрением на Толстого. Да с такой силой.. что я не удивился бы, если бы Толстой ушёл из Ясной поляны, а на его столике у кровати обнаружили бы томик Гамсуна. Хотя известно, что на этом столике обнаружили Карамазовых Достоевского. Герой Гамсуна словно бы кричит всей своей судьбой и любовью: человечество зашло в тупик со своей лживой и сытой моралью, со своими идеалами, демократиями, религиями и тд. Нужно что-то другое… Любовь?
Но я снова чуточку отошёл в сторону. Образ Нагеля мне был неприятен, хотя порой и импонировал мне, когда тайно делал добрые дела, заступился за юродивого, которого обижали.. До меня только в конце романа дошло. Этот нелицеприятный образ Нагеля, который мог и матерный стишок написать на могиле, и ущипнуть за ягодицу девушку в церкви, и защитить юродивого, и воскресить судьбу девушки… Всё это почти юродство. На Руси, юрод мог перекреститься и на веточку сирени и послать к чёрту — священника и храм. Это нормально. Это и есть — Божий человек, вне морали.
Но терпение моё треснуло, когда наш Идиот, ради любви к своей Настасье Филипповне — отравил её собаку: мол, по ночам он тайно приходил к её окнам, а её собака мешал и лаяла. Ах, он так страдал, так страдал… что убил собаку любимой. К слову, во имя любви, собаку убил и герой романа Гамсуна — Пан (девушка попросила на память — собаку Пана, а он убил свою любимую собаку и отправил ей — труп собаки. Кстати, тут тончайшая телепатическая связь с Карамазовыми Достоевского. Как мы помним, у Достоевского, мальчик засунул в булку — иголку и бросил собаке. Та проглотила и завизжала, терзаясь на земле. У Гамсуна, этот момент как бы расщеплён на две части: Нагель даёт собаке любимой женщины — яд, а потом рассказывает юродивому, выдуманную историю — на самом деле, не выдуманную, но метафизически-не выдуманную, о себе, как он встретил на набережной кота, который проглотил рыболовный крючок).
С одной стороны — это дичь: убить собаку любимой. С другой.. это как раз То, как люди уродуют любовь, как свет любви уродуется в «человеческом», в мире морали. Нагель, и правда — Симон. Он словно бы несёт крест за других, их грехи несёт, как и полагается поэту. И потому его душу и судьбу разрывает и свет и тьма: он и телепат и видит призраков и грехи других, словно гвозди, пронзают его: он истекает чужими грехами.
В романе есть один удивительный эпизод, точнее — рифма, которую могут многие не заметить, особенно если слушать книгу. В романе есть персонаж — Минутка. Юродивый и хромой бедняк, упавший с мачты, когда был матросом. Над ним все издеваются. Это почти альтер-эго Нагеля. Буквальный — идиот и шут. Однажды, в компании пьяных мужчин, над ним решили поглумиться: раздели и положили в ванну с водой. Но влили туда — и водку и окурки выбросили и даже.. помочились туда. Это было как бы таинство крещения в аду, осквернённое крещение.
Пока наш юродивый стоял в ванне, голый и дрожащий, один мужик сказал ему: подожди минутку, я сейчас. И ушёл. С тех пор юродивого и прозвали — Минутка. Прелесть данной тайной рифмы в том, что в конце романа, Нагель отмечает свой день рождения — ему 29. Он приглашает Настасью Филипповну в лес.. то есть — на свою родину, почти на Сириус, в свой храм, и там… среди потока слов и бреда, незаметно для читателя, произносит те самые слова, которые сказали Минутке, когда глумились над ним: подожди минутку (не минуточку, а именно — минутку).
И спустя пару строк, Нагель признался в любви женщине.. уже помолвленной с другим. И он поцеловал её и женщина.. до того, сопротивлявшаяся этой любви — чуточку поплыла и ответила на его поцелуй. То есть, мы видим тут второе крещение, почти что крещение на Сириусе, среди звёзд, в храме леса, среди друзей Нагеля, где синички, сосны — это его ангелы-друзья. Таким образом, любовь является как бы вторым и Райским крещением. Воды любви.. (закономерно, что Нагель в итоге именно утонул. Это было его Крещением).
С грустной улыбкой читал о том, как Нагель нежно сходил с ума по своей Настасье Филипповне. Наверно у дураков мысли сходятся. По ночам, он прятался за камнем в лесу, просто чтобы мельком увидеть любимую, шедшую по тропинке. Просидеть так всю ночь, за камнем в лесу.. чтобы увидеть на миг — любимую. Романтично? Смуглый ангел.. знаешь, о чём часто мечтаю перед сном — я? Что я лечу к тебе в Москву лишь за тем.. что бы спрятаться в грязный и замшелый куст в твоём парке. Я лежу там — весь день и весь вечер, и жду тебя.. но не просто лежу и жду, как Нагель, за камнем. Нет, мы.. русские и чуточку пьяные романтики, действуем иначе: спрятавшись в кусте, я протянул вываленную в грязи и в травке, руку, на тропинку… словно моя рука, в тоске по тебе, неземной, стала бредить и заросла вечностью, тобой заросла — Травка моя. И вот, весь день, весь вечер.. по моей кровоточащей руке ходят люди, собаки быть может пробуют её укусить, поиграть с ней..
Но вот, вечером, ты прогуливаешься по парку, со своим любимым мужчиной, и твоя милая ножка наступает на мою истомившуюся и «распятую» ладонь. Ты проходишь, и.. куст рябины оживает, как аленькое чудовище. Куст подносит к своему лицу — словно цветок облетающий, мою руку и с блаженством целует, закрыв глаза.. Смуглый ангел, а знаешь ли ты, что ты не далеко ушла от Нагеля, в лесу, спрятавшегося за камнем, в ожидании любимой? Разве ты не прячешься от меня.. за камнем сомнений, молчаний, страхов, обид, морали?
В романе есть один тонкий момент, показывающий, как тёмные крылья растут у женщин. Возлюбленная Нагеля, та самая, помолвленная с Капитаном, нежно.. поплыла, навстречу Нагелю, и испугалась своего чувства, своего огромного и Вечного чувства, которого у неё никогда не будет к Капитану. И это чувство она не смогла простить.. не себе, но — Нагелю, и потому стала выискивать в Нагеле — недостатки, пороки, чтобы иметь "основание" разлюбить его. Она даже тайно, на вечеринке, подошла к вешалке и ощупывала жёлтое пальто Нагеля, чтобы «развенчать» его широкие и мужские плечи: не подкладывает ли он под плечи что-то? Ничего не напоминает, смуглый ангел? Желая убежать от любви ко мне.. выискивая во мне недостатки, ты всё больше и больше проникаешь в меня, уходишь в меня. Это похоже на секс ангелов.
Не знаю, как закончить рецензию.. на у печальной ноте, или на улыбке? Однажды, Нагель рассказал пикантную историю своей любимой. Он вспоминал, как гулял со своей девушкой, в первую весну любви. По музеям, ярмаркам.. пили лимонад и радовались весне. Но тут… Нагель понял, что и у романтики есть своя жестокая проза жизни: он захотел в туалет. Но ему стыдно было оставить радостную девушку, в одиночестве. Да и туалета не было рядом. И потому он.. как настоящий рыцарь-идиот, сходил в туалет на ходу. Благо, был в пальто.
Беда в том, что девушка позвала его в кафе. Это был ад.. отказать он не мог. Одна проблемка: нет денег, и девушка сказала, что забежит к знакомой вот в этом доме на 3-й этаж. Выбежала девушка с таким сиянием на лице и с такой улыбкой, словно ей подарили букетик.. оргазмов. Только спустя годы, Нагель понял, что девушка тоже хотела в туалет и не было у неё подруги на 3-м этаже, она просто прошла через дом во дворик и там облегчилась.
Вот и вся разница между мужчинами и женщинами. Это не просто забавная и пикантная история. Тут вся метафизика мужского и женского, и почему женщины переживут апокалипсис, а мужчины — нет. Тут свои «мистерии» — мужчина всё держит в себе.. до последнего, и оставляет всё на себе, думая о себе, даже — в любимой: это я о чувствах уже. Т.е. он изменяет себе — с собой, со своим идиотизмом и эго, и женщине изменяет — с собой же. Фатальный и замкнутый круг. А женщина.. словно бы изменяет — с ангелами: с невидимой подружкой на 3-м этаже.
Да женщина и сама, как ангел, нежным лунатиком упорхнула от любимого, в невинной лжи, и вышла к нему, улыбаясь, как Богиня. Я часто замечал, смуглый ангел, что ты ночью возвращалась из туалета — с блаженной улыбкой Афродиты, словно у тебя было свидание в туалете — с ангелами. Боже, как я порой ревновал тебя к ночному туалету.. один раз я даже прокрался за тобой, и, с грацией лунатика-астронома, слушающего звёзды и сверхновые, прильнул лицом, сердцем и лопоухими ладонями своими, к двери туалета.
Это было так мило.. ты помнишь? Особенно когда ты вышла и застала меня за этим странным занятием, на коленях: дверь, стукнула удивлённого астронома прямо в лоб.. словно таинственный сигнал с далёкой звезды. Помнишь, как ты тогда небесно и смущённо улыбалась, моя Афродита в лиловой пижамке? Ты помнишь, как я целовал твои милые ножки? Твоя ножки купались в моих поцелуях… словно ступали по розовой пене. И я тебе тогда сказал: любимая.. хочешь, я тебя буду так встречать из туалета, каждую ночь? Ты помнишь.. что ответила твоя улыбка? Ах, женская улыбка в ночи, тоже, словно бы одета в лиловую пижамку. Только женщина может небесно раздеться одной улыбкой.. сбросив всё лишнее. Раздеться до души и бессмертия. Вот, где настоящая мистерия..
58 понравилось711
Комментарии 5
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Вы не столько про книгу, сколько проживаете через неё свою боль — пронзительно. Сколько слоев вы в нём указали: от тонкой литературной телепатии (Гамсун — Достоевский — Цветаева) до самых бытовых деталей (истории про туалет). Это редкий случай, когда рецензия становится самостоятельным художественным высказыванием 👍
Интересная традиция. Пожалуй надо бы попробовать тоже сделать её своей))
Раз в год, у меня есть традиция: ужинать с умершими писателями. Я надеваю свой лучший костюм, накрываю на стол.Любопытно, что я связывала это произведение с Достоевскими "Бесами". Но я читала в нём меньше трагедии в любви)