Отзывы о книге Юг
reader-61853146 октября 2026Последнее путешествие Дальманна
«Юг» (1953) — рассказ о Хуане Дальманне, секретаре муниципальной библиотеки на улице Кордова: спеша домой с томом «Тысячи и одной ночи», он поднимается по лестнице, не дожидаясь лифта, и что-то в темноте задевает его лоб — рука, которой он провёл по лбу, выходит красной от крови. Причина проста: угол свежевыкрашенной двери, которую кто-то забыл закрыть. Но начинается заражение крови, и героя срочно оперируют. Дальше события можно прочесть двояко — как поездку выздоровевшего человека в поместье предков на юге и как предсмертное видение умирающего, — и Борхес нарочно не даёт ответа, какой из путей настоящий. Эта неопределённость — не хитрость, а сам замысел: рассказ построен так, чтобы оба чтения были равноправны, а читатель сам решал, что перед ним — поездка или агония.
В пользу второго чтения — того, которое вижу и я, — говорит всё устройство текста. Время на пути к югу сжимается и густеет: ослепляющее белое солнце полудня незаметно оборачивается жёлтым, предвечерним; вагон уже не тот, с которым Дальман выходил из города; герой задремал — и в его снах было движение поезда. Пейзаж превращается в знаковый, почти гербовый — овраги, пруды, стада, всадники на немощёных дорогах. А в лавке у станции Дальманну кажется, что он узнал хозяина, — и лишь потом он понимает: его обмануло сходство хозяина с одним из служащих лечебницы, будто больничная реальность проглядывает сквозь сон. Сам Борхес вписывает двоение прямо в мысль героя: мечтая «завтра я проснусь в усадьбе», Дальман чувствует, «будто он одновременно был двумя людьми: тот, что двигался сквозь осенний день, и тот, что был заперт в лечебнице». Это не путешествие, а путь в глубину памяти и в глубь умирания: «юг» здесь располагается не на карте, а в человеческой душе, и потому дорога к нему изгибается иначе, чем дорога железная.
В этой перспективе всё «путешествие» переворачивается и становится тем, чем оно и является для меня: последним путешествием души, замыкающей круг своей жизни. Ведь Дальман в рассказе — человек двойной крови: внук немецкого пастора-евангелиста, сошедшего с корабля в Буэнос-Айресе в 1871 году, — по отцу; внук Франсиско Флорес, солдата пограничной пехоты, погибшего от копья индейцев Катриэля, — по матери. Всю жизнь он был книжником, горожанином, наследником библиотеки и книжной культуры своего пастора-предка; но в нём жила и другая, материнская кровь — кровь воина пограничья, человека равнины, закона и оружия. Борхес прямо пишет, что Дальман «возможно, под импульсом германской крови» выбрал себе «романтического предка, или романтическую смерть» — то есть сознательно выбирает одну из двух своих кровей. И вот, умирая, душа эта отправляется не в больничную палату, а в ту самую сторону, где жил предок-воин: к равнине, к поместью, к воздуху юга. Умирающий не возвращается в жизнь — он возвращается к собственному истоку; его дорога — не побег из жизни, а её завершение, возвращение к точке, из которой он вышел. Круг жизни замыкается: от немецкого книжного порядка — к аргентинской равнине, от пасторского дома — к земле, от слова — к крови.
И потому самая сильная сцена рассказа — финальная, с ножом. Старик-гаучо, сидящий в лавке «как бы вне времени, в вечности», бросает к ногам Дальмана нож, и тот, не умея драться — его знания не идут дальше того, что удар наносят снизу вверх, а нож держат остриём внутрь, — всё же поднимает его и выходит в долину — на смертную схватку, которой он, городской книжник, никогда не умел и не должен был выстоять. Смысл этой сцены — не в победе и не в поражении: они уже не важны, потому что схватка эта — не бой, а обряд. Умирающий не может спастись — но он может умереть как человек чести: стоя лицом, с оружием в руке, как умирал его предок. Это последнее, что остаётся душе на пороге смерти, — выбор не между жизнью и смертью, а между недостойной и достойной смертью. И, выбирая нож, Дальман делает то самое, к чему вела его вся дорога: он примиряет в себе две крови и умирает не пациентом на операционном столе, а воином равнины. Смерть, которую он выбирает, лучше смерти, которая его ждала, — и это единственная победа, доступная умирающему.
В этом смысле рассказ мог бы быть назван не «Югом», а «Умиранием» — или «Возвращением»: то, что в нём происходит, — не событие внешнего мира, а путешествие души сквозь собственную память к её последнему выбору. Борхес называл этот рассказ, возможно, лучшим из своих и в предисловии ко второму изданию «Фикций» признал, что допустимо и иное его чтение, — не раскрыв, какое именно. Сам он, аргентинец с английской кровью, всю жизнь стоял между книжной культурой и наследием равнины — и в образе Дальмана, кажется, простился со своим двойником.
Прочитанный как история предсмертного видения, «Юг» оказывается не фантастическим трюком, а одной из самых чистых вещей, написанных о смерти в литературе двадцатого века: рассказом о том, что перед последним рубежом человеку даётся право на последнее путешествие — к себе самому, к истоку, к смерти, которую он выбирает сам. И потому финал рассказа, где герой выходит к поединку, оставлен открытым: читателю не показан удар — потому что для души, замкнувшей круг, уже не важно, чем кончится бой. Важно, что она дошла до юга — и что юг её принял.
2 понравилось46
Комментарии 1
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
отличный отзыв