5

Гоголь, наверное, самый загадочный писатель своей эпохи, а в своем жанре самый талантливый. Скольких исследователей он покорил своим творчеством и скрытыми смыслами, заложенными в его фантасмагории. Грань между реальностью и фантазией отсутствует, кажется, что все так и есть - нос, гуляющий по Питеру и безносый чиновник, гоняющийся за ним, живой дядька с портрета, предлагающий богатства молодому, строящему свое Я художнику и призрак правосудия в повести Шинель.

Самое яркое впечатление от прочтения - это внутреннее сопереживание героям. Эти короткие повести передают 100% атмосферу времени, запаха Невского, шу-шу-шу и смешки у витрин магазинов, дух нафталиновых коридоров присутствий с их бюрократией, равнодушием, высокомерием. Эти повести доведены до абсурда, их объединяет абсурд, их объединяет трагикомичность. Сарказм и ирония веселят и режут глаз одновременно.

Я читала и смеялась в голос над несуразностью в Носе, над мелкостью и легкомыслием в Невском проспекте, над бедолагой Башмачкиным Акакием Акакиевичем в Шинели, я смеялась над обществом Петербурга, над образами чиновников, над фантастическими аллегориями... но эти смешки внезапно менялись на мокрый туман в глазах, особенно в «Шинели» и «Записках».

Боже, особенно в Шинели, где иначе не сказать, как «и смех и слезы». Бедный титулярный советник, живущий тихую жизнь, словно бесцветная баночка на задних планах в натюрмортах Моранди, нечто серенькое, еле заметное и ни на что не претендующее, приобретает новую дорогущую для своего кармана вещь - драгоценность, друга, вещь, которая придала ему хоть капельку уверенности и тепла. Но это было на один миг и наш герой тут же теряет ее... хотелось погнаться за этими «привидениями» и надавать им поджопников, хотелось отхлестать по щекам всех «значительных лиц», к которым пришлось обратиться маленькому (впрочем уже с залысинами) и беззащитному Башмачкину в поисках воров.

А Гоголь еще пуще называет его Акакием Акакиевичем и никакой помощи, а лишь пинки он встречает в кабинетах «высоких лиц».

«Акакий Акакиевич. - Авторский выбор имени строго продуман, идейно заострен. Об «насмешник», Варух - этом говорят отвергнутые имена: Моккий — «насмешник», Варух - «благословенный», Соссий — «здоровый, невредимый», Павсикахий — «унимающий зло, бедствие», Трифилий — «трилистник, клевер». Ни одно из них «не подошло» к герою и к его судьбе. Выбор остановился на имени Акакий, означающем «кроткий, незлобивый». Важно и то, что в нем дважды повторяется суть - тем самым она максимально подчеркивается. Просматриваются и другие причины: назвав своего героя по имени отца, писатель как бы отказал ему в собственном имени, таким образом, лишив личность индивидуальности или, по крайней мере, идею индивидуальности до предела средуцировав. И наконец: комическая звукопись имени тоже бросает «тень» на характер героя.»

[из Примечаний к повести Шинель].

Башмачников исчез, словно его и не было. Мираж, изобразивший бесчувственных, самовлюбленных, циничных коллег - чиновников разного калибра и их скудость ума и бытия.

Этого не скажешь про героя «Записок», который имел претензии, обладал толикой снобизма (еще бы должность «правильную» дали и ох, как бы все кланялись и шляпы снимали). Но не сложилось. А последний крик души и вовсе выводит из равновесия. Даже не знаю, смеялась бы я над «Испанским королем», если бы знала наперед чем закончится повесть.

К своему стыду, я совершенно не помнила о чем Шинель. Наверняка, нам в школе говорили про жизнь маленького человека в бюрократическом обществе. Наверняка, обсуждали вопрос падения духовного начала в человеке, который заражался общим веянием Невского с бакенбардами и фонариками на рукавах. Но не отложилось, забылось, пропущено. А сейчас, в «совершеннолетии +» смакуешь каждое гоголевское слово и внимаешь каждой фразе. В его работах много скрытых смыслов, поэтому лучше читать издание с полным содержанием Примечаний, иначе что-то упускается, если без них. В моем случае это была книга из серии «Литературные памятники» от РАН.

Не могу назвать любимую повесть- они все яркие, искрометные, как бы сейчас сказали: «Гоголь жжет». В то же время, кажется, что это единое целое, начатое «Портретом» - реалистичным прологом и законченное «Записками», которые тоже реалистичны- ведь что творится в больных умах - одному Богу известно, и в уста умалишенного можно вложить истину, - кто ж придаст значение этому.

Все части «Петербургских повестей» достойны личного индивидуального обсуждения. Надеюсь, соберусь и запишу свои мысли по каждой из них. А пока я под сильным впечатлением и хочу посмотреть спектакль по этой теме.