Отзывы о книге Камень и боль
zzzloba20 января 2026Творец и смерть
Кто для радости беспечной, Кто для ночи бесконечной. Уильям Блейк
Ночь без звезд и без лунного света, ночь сплошная и бесстрастная, бесшумным саваном опускалась на город. Карел Шульц склонился над письменным столом. За окном погружалась во мрак Прага, и ее утихающий голос отзывался в нем лишь ноющей болью в груди. Не обращая внимания на боль, он продолжал высекать темные формы слов на белизне листа. Когда умолкнут люди, говорить будут камни - ему хочется, чтобы камни говорили, ему хочется, чтобы был свет. Строчки расплывались перед глазами, осыпались мраморной крошкой и уходили в темноту. Боль в груди пришла внезапно - острая и неотвратимая. Карел Шульц закрыл глаза.
Разрезая тьму, три всадника двигались в сторону Флоренции, где Лоренцо Медичи, вопреки общепринятым нормам и здравому смыслу, перестал вешать людей. Римский папа больше не в силах договариваться, он жаждет тяжести власти, а не легкости речей. С этой поистине апокалиптической картины начинается грандиозный исторический роман чешского писателя Карела Шульца. Не верьте рекламе: это не роман о жизни и творчестве выдающегося скульптора Микеланджело Буонарроти. О нем здесь действительно много, но не более, чем о хаосе эпохи, в которую он погружен. Не нужно обольщаться высокопарными спорами о платонизме и шедеврах Высокого Возрождения. Это время, когда "улицы стали путями к эшафоту", а на каждого, кто желает сидеть дома и читать Сенеку, потягивая охлажденное вино, найдется тот, кто готов устроить резню прямо в церкви, опекаемый индульгенциями от папы Римского. Уже первых глав, где описывается так называемый "заговор Пацци", достаточно, чтобы понять, с какого уровня прозой придется иметь дело. Можно привести в качестве примера такую сцену:
Бросая своих, Сальвиати пробился сквозь ряды бойцов, и, хотя несколько рук старалось схватить его за горло, он увернулся и был схвачен уже на углу, узнанный людьми, как раз волочившими Франческо. И так как палач был в это время занят в тюрьме, где доживал свои последние мгновенья старый Якопо да Пацци, криком решено было воспользоваться в качестве эшафота окнами дворца Синьории. Обоих схваченных привели туда вместе, так же как они приехали ночью из Рима, и рука смерти легла на их лица. Франческо шел с трудом, исколотый своею собственной рукой и почти что голый, так как долго сопротивлялся и лоскутья одежды остались в руках у тех, кто тащил его по улицам. Он шел, шел, только тихо стонал и поглядывал помутнелым взглядом на Пизанского священнослужителя, который его поддерживал и желтое пергаментное лицо которого застыло в отчаянье и безнадежности. На лестнице им пришлось много раз перешагивать через мертвые тела, причем убитые лежали в большинстве случаев навзничь. Шедшим на смерть невозможно было не видеть их лиц. Так прошли перед их взором самые разнообразные способы умирания. Но им был сужден только один.
Хотя мне достаточно было бы и этой фразы:
Трое сидели за столом. Четвертый висел над ними на кресте.
В этом противостоянии сытой обыденности и незримой жертвенности заключена вся жизнь главного героя и основная тема романа. Проносятся по сюжету портреты городов: Флоренции, Рима, Болоньи, Венеции, Милана... Проносятся мимо портреты тиранов и убийц: семей Медичи и Борджиа, Савонаролы, Римских пап, французских королей... Ярко вспыхивают образы великих художников и мыслителей: Леонардо Да Винчи, Сандро Боттичелли, Рафаэля Санти (из черепашек не хватает только Донателло), и даже Никколо Макиавелли, знающего все самые злачные места в городе. Сотни имен, маленьких судеб, сгорающих в огне бесконечной войны за власть с бесконечно повторяющимися сюжетами обмана, предательств и самопожертвований. Карел Шульц создает не биографию выдающегося скульптора эпохи Ренессанса, а космос средневекового сознания, в котором ощущение неминуемого конца всего сосуществует с наслаждением вечностью, выраженной в шедеврах Античности или поэзии Петрарки.
Привыкли, чтоб она улыбалась, - ну да, привыкли... Мария снисходит к человеческим скорбям. А моя божья матерь не улыбается. Моя божья матерь не снисходит. Она повелительница, царица. А все-таки сидит у лестницы. Так сидят одни нищенки. Тоже с ребенком на руках. Моя царица сидит у лестницы и охраняет младенца, а куда смотрит? Ждет молитв? Но иные молитвы человеческие попадают в ад...
В эти страшные времена неуверенности и смятенья матерь божия - у лестницы. Видно, скоро конец света. Кровь льется реками, детей раздирают на куски, горят костры инквизиции, а прохожих вешают просто так - мир обезумел настолько, что Лоренцо Медичи призывает во Флоренцию своего злейшего врага Савонаролу лишь по той причине, что они оба ненавидят установившуюся папскую власть. Микеланджело мечется между городами, тиранами и великими мыслителями, но нигде не находит себе места в этом мире. Даже в родном доме, где он никогда не был любим:
- Ты! - вдруг указал пальцем Франческо Буонарроти на одного из мальчиков. - Кем ты будешь? - Менялой, - покорно ответил двенадцатилетний Лионардо. - А ты? Палец нацелен прямо, не увильнешь. - Менялой. У восьмилетнего Буонарроти ответ всегда наготове, в карман лезть не надо. - А ты? Палец передвинулся немножко дальше. - Менявой, - лепечет шестилетний Джовансимоне с набитым фасолью и салом ртом. Четырехлетнего Джисмондо палец не вопрошает, так как ответ сам собой ясен. Но теперь он направляется медленно и коварно к мальчику, пришедшему под конец. - А ты, Микеланджело? Мальчик наклонил голову над тарелкой, глаза его налились кровью, последний кусок стал поперек горла. Франческо Буонарроти, положив ложку, кинул вокруг победоносный взгляд. - Знаете, кем будет наш Микеланджело? Живописцем он будет, художником, бродягой и лодырем, будет шататься и выклянчивать работу по монастырям и княжеским дворам, позором всего нашего рода будет Микеланджело, папенькин любимец!
Со временем это чувство отчужденности постепенно усиливается, следуя особому ритму романа, в котором события и темы начинают повторяться и создают ощущение непрекращающейся дьявольской пляски времени. Микеланджело задыхается и сравнивает свое время с потопом, который валится на него. Он вынужден идти на поводу у меценатов и заказчиков, но кровь его кипит и выплескивается в акте созидания, недоступного рычащей толпе:
Он остановился, положил на мрамор обе ладони. Это было движение чистое и любовное, как если б он нежно прикоснулся к любимой голове, успокаивая ток крови в ее висках. Он чует, чует. Таинственная, стремительная, лихорадочная жизнь бурлит где-то там, в темной материи, он слышит, как она зовет, как кричит ему, чтоб он освободил ее, дал ей форму и язык. Темная жизнь камня рвется к нему наружу, бьет невидимыми, но ощутимыми волнами в кожу руки...Оживлять неживое. Раз за разом творить миры, раз за разом оживлять неживое, превращать небытие в конкретику форм. Принять на себя роль творца и постоянно мучать себя сомнением: достоин ли я? Всё окружение твердит ему о смирении и принятии, о бессмысленности протеста, о созерцании, о главенстве познания (позиция Да Винчи). Но внутри у него кипит кровь, и он выталкивает за дверь старика Да Винчи той же рукой, которой разбивает морду своему смеющемуся Фавну. Он боится незавершенных форм, потому что для него это свидетельство победы смерти. О чем думает и сам Шульц, дописывающий свой последний роман через боль в груди. Материал должен обрести форму, искусство боли и совести должно преодолеть сопротивление камня и эпохи созерцателей-конформистов. Карел Шульц смотрит в окно на ночную Прагу, оккупированную фашистами, и продолжает высекать тьму на белизне листа.
О жизни Шульца известно не так много. Несмотря на монументальность художественного стиля, вы не найдете его роман в списках лучших произведений 20 века. Оказавшийся вне литературной тусовки своего времени, вынужденный подстраиваться под цензуру и критиков и зарабатывать работой в пропагандистской журналистике, Карел Шульц сам превратился в Давида, швыряющего в Голиафа камни из слов, и тем самым оправдывающем свою борьбу. Или, наоборот, обрекающим себя на вечные муки совести из-за невозможности сопротивляться по-другому. В его тексте я чувствую прорывающийся крик бессилия и все же верю в то, что он обращается к вечности, а не глушит голоса внутри себя. Он не успел дописать роман, но его камни обрели свою форму и их полет уже не подвластен никакому времени. Один из них прилетел в меня, и я кинул его дальше. Пусть не так сильно, но я пытался.
Шаги были тихими, почти неслышными, но он узнал их. Дверь не скрипнула, не щелкнул замок. Но он почувствовал: в комнату вошли. — Карел, пора. Твое время истекло. — А роман? Второй том... Микеланджело ещё не закончил Сикстинскую капеллу… — Твой роман – это твой камень, Карел. Ты оживил его своей кровью, оставил в нем свою ярость и свои сомнения. Разве не этому учил Микеланджело – что правда уже живёт в камне, а мастер лишь освобождает её? Для этого мира ты уже не сможешь сделать больше: твое сердце затихло навсегда, но твое творение будет жить своей жизнью. И найдутся те, которые увидят в нем твою боль. Идём, тебя уже ждут. — Кто меня ждет... там? — У Леонардо к тебе есть пара вопросов относительно описания его конфликта с Микеланджело. Кажется, старик был очень недоволен отведенной ему ролью бездеятельного созерцателя. Ах, да, и ещё мессер Макиавелли клянется, что знает пару отличных баров по ту сторону Стикса, где собираются все, кто превратил свою боль в вечность. Карел открыл глаза. Мрак рассеялся, но он больше не видел Прагу. Он видел Флоренцию. Карел Шульц, ровесник 20 века, умер в 1943 году.
20 понравилось174
Комментарии 3
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Очень понравилась рецензия, добавила себе в список
Вот это шикарно просто описывает книгу!