Отзывы о книге Доктор Живаго
wondersnow2 ноября 2024Быть живым.
«Надвигается неслыханное, небывалое. Прежде чем оно настигнет нас, вот моё пожелание вам: когда оно настанет, дай нам бог не растерять друг друга и не потерять души».«Свеча горела на столе...». Много чего ожидало впереди Юрия Андреевича Живаго, интеллигентного человека и талантливого доктора, в душе которого билась тонкая поэтическая жила... Например, та морозная ночь, когда быстрые сани мчали его к нарядной ёлке и весёлой компании, и вдруг – то окно, которое он благодаря свече не мог не заметить. Или тот страшный миг, когда вокруг все друг друга убивали, и он – тоже, потому что как ни пытайся расстреливать деревья, в кого-нибудь всё равно попадёшь, он и попал, попал... не в чудовище, нет, а в такого же человека как он сам, и ничего уже не исправишь, мёртв, окончательно мёртв, и от крови уже вовек не отмыться. И, конечно, тот душный, грозящий чем-то непоправимым день, когда казалось, что всё ещё наладится, но сломавшийся трамвай, разбушевавшаяся гроза и та дама в лиловом... нет, не наладится. «Замелькали последние минуты, считанные, бесповоротные», – но до всего этого рокового ещё далёко, пока что Юра жил простой, но счастливой жизнью, всё в ней было на своих местах, ничего его не расстраивало, в том числе и то, что вот-вот должно было произойти, напротив, надвигающиеся перемены его волновали и даже радовали, ибо он понимал, как тяжко приходится другим, и посему желал, чтобы все были счастливы. Счастливы... Он любил весь мир и всех людей в нём, и желал, чтобы и все остальные кроили свои жизни по подобному лекалу, что звучит весьма наивно. Где-то неистовствовал соловей, будто бы пытаясь достучаться своим пронзительным «Оч-нись! Оч-нись! Оч-нись!», но... не очнулся. А потом было слишком поздно. Предательства и безумства, какое-то животное одичание и узаконенные смертоубийства, потеря чего-то важного, а чего – и сказать сложно... возможно, самой души? «Ты видишь, ход веков подобен притче / И может загореться на ходу».
«Гул затих. Я вышел на подмостки. / Прислонясь к дверному косяку, / Я ловлю в далёком отголоске / Что случится на моём веку...». Главный герой раздражал, и не этой своей наивностью, её-то понять как раз можно. Но – его отношение к близким и родным... Чувства к Антонине зиждились на её цельности, чувства к Ларисе – на её сломленности, что касается Марины, то тут я даже не знаю, учитывая то, как он с ней обращался. А дети? Он же к ним вообще ничего не испытывал, ему в принципе было безразлично их будущее, и если детям от первого брака повезло, то остальным пришлось худо, одна сиротой росла, младшим же дочерям, надо думать, всю жизнь пришлось тянуть ношу подозрений, что оставил после себя их батюшка. И вот как к такому человеку можно относиться с симпатией? Как? То есть, вот он вопит о своей бесконечной любви к деве, а в следующий миг отдаёт её, беременную, в руки растлителя, которого она до безумия боялась, и дело тут не в её спасении, а в его гордости; ничего себе, какой самоотверженный поступок, ну прямо рыцарь (нет). Мне в принципе никогда не нравилось любовное Пастернака, это то самое сладкоречивое, за которым скрывается одна лишь пустота, но в данном случае было просто невыносимо проходить через всё это. «Закатилось моё солнце ясное», – не спорю, это всё печально. Люди в принципе не должны попадать в подобную мясорубку, вот в чём суть. Но испытывать симпатию к Юрию всё равно сложно. Единственное, что мне понравилось, так это его дневниковые записи, они были такими... живыми? Все эти раздумья о писателях, заметки о быте, просто его мысли. Если бы подобного было побольше, то может я и смогла бы пусть и не понять его, но хотя бы принять, а так... «Но продуман распорядок действий, / И неотвратим конец пути. / Я один, всё тонет в фарисействе. / Жизнь прожить – не поле перейти».
«Человеческие законы цивилизации кончились. В силе были звериные», – и если персонажи оставили меня равнодушной, то про сюжетное так не скажешь. Это страшно. Очень. Растущая подозрительность, сплошное ненавистничество, насилие. Пусть Юрий и ошибался во многом, в одном он был прав: насилие – это насилие, ни к чему хорошему оно привести не может. Это как Стрельников, который так тяготился прошлым жены и жизнью в провинции, что решил окунуться в гущу событий, в результате чего превратился в монстра. Понятно, что их с Живаго линии как бы противопоставляют друг друга, но как же мерзко было читать этот его бесконечный монолог, когда он понял, что скоро умрёт. Он не виноват, его предали!.. Он не предал никого, надо думать. И вроде помереть скоро должен был, но при этом умудрялся хвастаться “диковинками”, которые забрал из домов, хозяев которых без малейшей доли раскаяния приговорил к смерти. «Мне ли не знать, как это делается?», – и правда, ведь это же он сам стоял за началом этого беспорядка. Да, волки – это, вне всяких сомнений, страшно, но ещё страшнее – это такие вот люди, которые любого сдадут и сами же если надо убьют. Одна из самых страшных для меня сцен – это финальные посиделки главного героя с друзьями детства. Эти люди росли вместе, дружили, были друг для друга опорой. И вот они, два молодца, избрали свой путь, отказавшись от всего былого, и зная, через какой ад пришлось пройти их другу, они имели наглость сидеть, фыркать и поучать его, называя ленивым и конченым человеком. Это так... показательно. «Помни, больше нет ни честных, ни друзей, ни тем более знающих». И вроде понимаешь, почему такие люди перестраиваются – так проще, видимо, – но одно дело понимать, а другое – принимать. Так что там про душу?.. «Но кто мы и откуда, / Когда от всех тех лет / Остались пересуды, / А нас на свете нет?».
«Мы в книге рока на одной строке», – шекспировские слова были чуть ли не девизом всего романа, рока здесь и правда много, порой даже слишком, все эти удивительные совпадения под конец уже начали утомлять. Но – сама суть... И пусть все герои и не были героями в том смысле, что я видела не их, я видела в них самого Бориса Пастернака и его собственные мысли, что десятилетие назад, что теперь после прочтения пребываю в трепетном состоянии, настолько рассказанное было живописным. Поездка на запряжённой белой лошадью телеге, рядом скачет ушлый вороной жеребёнок («Но, Федя-Нефедя, когда поедя?», – невозможно сесть на лошадь и не вспомнить эту строчку). Мальчик, стоящий на могиле матери и напоминающий воющего от тоски волчонка. Сказ и песня ворожеи («Что бежал заюшка по белу свету, / По белу свету да по белу снегу. / Он бежал косой мимо рябины дерева, / Он бежал косой, рябине плакался», – первая ассоциация, когда видишь рябину). Сравнение водопада со сказочным драконом. Это всё было очень живо, красиво и – почему-то так и хочется сказать – больно, хотя почему больно-то?.. А кто его знает. Несмотря на дух смерти, что витает на каждой странице, в книге много жизни и, что самое главное, любви к ней. Любви к лесу, реке, небу. Поэтичной любви, разумеется. Как без этого. «Сомкнутые веки. / Выси. Облака. / Воды. Броды. Реки. / Годы и века», – такое простое, но при этом такое чудесное и отчего-то щемящее... Да, боли тут и правда хватает. И пусть у этой книги трагичная история, которая принесла много страданий её автору, есть что-то глубоко обнадёживающее в том, что, несмотря на все старания, её ничто не смогло уничтожить, в том числе и время. Это и есть жизнь. Вопреки всему. «Свеча горела».
Но быть живым, живым и только, Живым и только до конца.
50 понравилось863
Комментарии 0
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Комментариев пока нет,
ваш может стать первым