Отзывы о книге Море и яд

Море и яд

Сюсаку Эндо

4,1

(170)

• 

  osservato

  8 июля 2012

  В друзья

  Как можно прочесть в аннотации, повесть об опыте, произведенном японскими врачами над военнопленным американцем. Бригада, участвующая в опыте, состоит из нескольких человек, но автор подробно останавливается на рефлексии лишь трех из них. Сугуро, молодой практикант, робкий «деревенщина» безо всяких амбиций, мечтающий о скромном месте фтизиатра:

  Сугуро снова приходил к выводу, что обычное, скромное счастье – самое большое счастье.

  Его никто насильно не заставляет ассистировать, он не является ярым патриотом, когда «враги страны – мои враги», не пытается сделать карьеру. При этом Сугуро – не черствый человек, он сочувствует своей первой пациентке – нищей обреченной старухе, да и остальным из общей палаты. Тогда зачем? Он и сам толком не в состоянии объяснить себе:

  …меня не уговаривали. Тогда, в кабинете Сибата, я мог отказаться, мог! Почему же я соглавился? Пошел за Тода? Или из-за тошноты и головной боли просто не дал себе в этом отчета?

  Вторая – медсестра – соглашается из ненависти к белым. Из причудливой логической цепочки следует, что мстит она за всю свою неудавшуюся жизнь белой жене профессора, которую противопоставляет себе:

  пусть она и мать, и святая, а я урод, калека, уличная девка!

  Третий – Тода- студент. Настойчиво строит из себя циника, время от времени совершая подлости разного калибра. Знаете, есть такой специфический тип богоискателей: чтобы достоверно убедиться в том, что Бог существует, они упорно провоцируют его своими поступками на наказание, потом в итоге огребают и удовлетворенно успокаиваются. Как можно вычитать из биграфии, Эндо – католик, что не могло, конечно, не отразиться на творчестве. Один знакомый рассказывал мне об американском антропологе Бенедикт Рут, в частности, о ее классификации японской культуры как «культуры стыда», где постыден не проступок, а «потеря лица» , т.е. при условии, что все шито-крыто, преступление таковым не является. О чем, собственно, Тода и говорит:

  А если так, то почему же я все-таки пишу? Потому что мне жутко - я боюсь себя, человека без совести, который страшится лишь, открытого общественного осуждения.Жутко - это, конечно, преувеличение. Просто мне не по себе. И я хочу спросить вас всех - вы, с виду такие жалостливые и добрые, вы тоже, если вас копнуть поглубже, бесчувственны к страданиям других? Вы тоже не чувствуете ни раскаяния, ни стыда, потому что общество вас до сих пор не наказало? Неужели вам никогда не кажется странным, что вы такие?

  При таком традиционном раскладе, противоречащем христианской культуре вины (Бог все видит), разумеется, никакого раскаяния быть не может. Тогда как и Сугуро, и Тодо не могут избавиться от него:

  «Убил, убил, убил...» - не переставало стучать в голове. «Но я же ничего не делал». Сугуро изо всех сил старался отделаться от настойчивого голоса, повторявшего: «Убил, убил...» «Но я же ничего не делал». Однако и это оправдание, возникая, тут же исчезало. «Разумеется, ты ничего не делал. И тогда, когда умирала твоя «бабушка», и сейчас. Но ты всегда был рядом. Был рядом и ничего не делал».

  Вот в этом противоречии, как мне кажется, и суть:

  - Но возмездие когда-нибудь придет, - вдруг, приблизившись к нему , зашептал Сугуро. - Иначе быть не может...

  • Понимаю, ты говоришь о возмездии общества. Но ведь оно ничего не изменит. Во всем виновато стечение обстоятельств. - Тода громко зевнул. - И ты и я только потому пошли на такое, что именно в это время оказались именно в этой больнице. И неизвестно, что бы сделали те, кто должен нас наказать, окажись они в нашем положении. Вот так. А ты говоришь о возмездии.

  Тода замолчал и почувствовал себя снова опустошенным. Объясняй, не объясняй - все равно ничего не изменишь.

  • Я, пожалуй, пойду, - сказал он Сугуро.

    - Неужели? Неужели мы всегда будем такими?.. Оставшись один на крыше, Сугуро смотрел на белевшее во мраке море. Он что-то искал в его волнах.