Отзывы о книге Любовник леди Чаттерли
laonov16 марта 2020В защиту леди Чаттерли
У Андрея Платонова есть пронзительный и странный рассказ «Река Потудань»: покалеченный духовно молодой человек возвращается с войны домой и встречает свою любовь. Гений Платонова сказался в том, что иррациональный страх мужчины причинить боль женщине в любви и сексе, невозможность проникнуть в неё сердцем, растушёвывает одну важную деталь, которая не бросается в глаза при первом прочтении: он возможно утратил свою мужскую силу, и решается изменить любимой… со смертью на окраине леса. У Лоуренса иначе: скандальная история о женщине, изменяющей своему раненому на войне и парализованному мужу — с лесником. Но на самом деле, роман совсем не об этом. Точнее, у романа несколько слоёв, одежд прочтения.. которые хочется нежно сбросить, даже сорвать, словно с тела женщины. Боже! Вечная мука мужчины: в тоске любовного томления срывать одежду с любимой, словно бы листаешь голубые страницы райского дня: вот боттичеллиева вспышка тёплой весны, вот шелковистая осень одежд и надежд, а вот и снежная белизна кожи на груди: вишнёвая веточка по весне: нельзя понять, это выпал поздний снег или лиловой белизной зацвела вишня? хочется коснуться губами. А дальше? Вот женщина голая. Обнимаешь её и… бессильно опускаешься на колени и прижимаешься лицом к её животу: слёзы текут по нему, и дальше… в доверчивый, карий сумрак, похожий на прозрачный промельк крыла птицы в рассветном окне. Женщина ничего не понимает, гладит тебя по голове, с той же спиритуалистической нежностью, с какой она гладила бы свой округлившийся живот, из которого бы ей, словно сигнал с далёкой звезды, откликалась странная жизнь прозрачной теплотой своих касаний: с такой чуткостью не ступала нога космонавта на луну, как ножка ребёнка ступает на лунно округлившийся живот своей мамы. Платонов и Лоуренс, к слову, изумительно обыграли высший феминизм женщины, её бунт в одиноком и мужском мире, против всей той чудовищной и разрушительной силы войны и цивилизации, которая забирает у неё ребёнка, мужа, любовь. У Лоуренса взаимоотношение мужчины и женщины — взаимоотношения женщины и ребёнка. И в самом деле, мужчина часто похож на «прожорливое дитя», жадно требующий женскую грудь, а иначе — слёзы, скандал. Глубокий на самом деле образ. Словно бы женщина в половом смысле рождается раньше мужчины ( впрочем, как и на стадии эмбриона), она раньше научается чувствовать себя из тела, словно цветок, пробиваясь подснежником стиха над сугробом белой страницы; она стремится чувствовать дальше себя. Женщина в любви вообще гениальный импрессионист, вдыхающей прищуренным сердцем в себя всю природу, её запахи и краски, смешивая всё это с чувством своим. А вот мужчина чувствует как бы ущербность своего словно бы недородившегося существования без женщины, и потому — стремится по-детски наивно вернуться в её лоно, насытиться им: родиться вполне: мужчина в юности ( а юн он сердцем всегда) — сумбурное Кватроченто ( Северное Возрождение). 400 лет разделяют мужчину и женщину в искусстве любви. Телесная любовь в романе описана очень нежно, порой — наивно: так на пуантах сердца душа привстаёт на белой сцене простыни и цветов. Но плоти в романе — нет. Лоуренс описывает женский оргазм, с его вечными и тёплыми колокольчиками вдоль всего тела так трогательно, что кажется, в затихшем женском теле, словно в осенней реке, с плавающими на поверхности двумя бледно-жёлтыми, лёгкими листами ладоней, можно различить Китеж-Град, с его густыми колоколами, доносящихся из голубой глубины. Но перейдём к героям. Имя Констанция — переводится как «постоянная», «верная». Имя Клиффорд… не важно как переводится, ибо мужчины в романе нет, и это вовсе не связано с его «потенцией». Просто в романе есть три возраста женщины, словно в одноимённой картине Климта. Скажем прямо: фрейдистам этот роман читать опасно ( но интереснее, веселее). Дело в том, что Клиффорд, отверженный, с нереализованными мечтами и жизнью — это образ клитора. Это роман о познании женщиной своей природы. Разумеется, было бы пошлостью, если бы весь роман заключался лишь в этом. Это лишь один из символов. Более того, этот таинственный женский орган является медиумическим блюдцем духовной раскрепощённости женщины: спиритуалистическое познание женщиной своей души и плоти, ожившей от паралича жизни таинственными постукиваниями сердца: невесомо приподнявшиеся сердце и плоть — над полом, в двойном значении этого слова. Констанция вовсе не изменяет мужу, наоборот, становится верной своей природе, сумеречной и неизведанной. Не случайно Лоуренс пишет о том, как страх перед телом, словно перед ницшеановской бездной, приводил многих людей к безумию. Например, писателя Свифта, который в поэме своей возлюбленной писал: Но Целия, Целия мочится! Удивительно! Простой физиологический акт его милой, приводил его в ужас! А каково было самой Целии? Несчастная, она ужасалась себе, стыдилась своего тела и его проявлений, как нечто мерзкого. Ах эта вечная ахиллесова пята эмпатии женщин, смотрящих и думающих о себе через глаза и сердца тех, кого они любят! Лоуренс, к слову, описывает женский оргазм так, словно бы Гулливер попал в страну… не лилипутов, но великанов, и даже поднялся на летающий остров: взгляд изумлённого мужчины на чудо природы: ах, приеду домой, расскажу — никто ведь не поверит! Читаю роман в раритетном издании 30-го года, каким его читали должно быть Надежда Тэффи и Александр Куприн. Забавно: в одном месте пишется, что мужчина достиг оргазма, а женщина — кризиса. В смущённой голове возник образ гётевской «мировой скорби» (Wahlverwandtschaft). Смех смехом, но ужасно ведь то, что ещё в 20 веке женский оргазм считали психическим заболеванием. В романе есть пронзительный момент: Констанция занимается сексом с писателем ( спиритуалистическое и прямоходящее альтер-эго её мужа, также писателя), довольно эгоистичным. Он кончил первым. Она не достигла оргазма и удерживает его в себе, работая сама, достигая пика. Это чистилище страсти. Мужчина выключен из секса, его как бы нет. Женские бёдра, словно мечущаяся в муке форель, трепещет и бьётся о холодную как лёд, «мёртвую» плоть. А потом настаёт ад: женщина лежит в раю и цветах среди зимы; её ладонь ( Лоуренс, прости, мне легче в своих образах всё это сказать), робким, улыбающимся подснежником пробивается из-под сугробов смятой простыни. И в этот миг, словно нож в спину, где выросли крылья: а ты не могла кончить вместе со мной? Почему ты кончаешь позже, а я терплю, терплю… Ключевой на самом деле момент: отторжение главной героини от эгоистичного мира мужчин. Боже, сколько женщин во времена Лоуренса, пряча этот роман от своих мужей, тихо плакали вечером, прижимая книгу к груди, целуя её страницы: ах, он понял нас, женщин! Тут ведь совсем не о сексе, а о превращении женщины в вещь и слугу для своей судьбы и похоти. Лоуренс дивно использует приём импрессионистов в описании секса и его отражения на жизнь и быт ( мой перевод с небесного ощущения женщины на язык мужчины под небесами) — деревья, лучистой дрожью отражаются в реке с той пронзительностью весны самого воздуха, что кажется, сами деревья сейчас сладостно дрогнут от упавшего в голубое течение воздуха листка, и разводные круги сверкнут по словно бы улыбнувшемуся воздуху. Итак, Лоуренс описывает начальный феминизм сексуального раскрепощения женщины: бегство от удушающего быта, в бытие творчества: роман с писателем, после секса с которым она вдохновляет мужа на писательство: круг замыкается. О какой любви тут вообще может идти речь? Тут сердце — несчастный калека: оно не может любить женщину целиком. Лоуренс попытался написать роман, где женщина и любовь были бы видны целиком, во всей их телесной и духовной бездне. Ницше бы сказал: в настоящей любви — душа обнимает тело. Так вот, это чудесная попытка увидеть это объятие… если бы все в этом романе не были чуточку покалеченными. Набокова однажды восхитила сцена из одного женского романа: Ночь. Улица. Гроза. По залитой мгновенной, дрожащей синевой опустевшей улице, под инфернальный грохот и скрежет, катились перепуганные калеки на своих дощечках с колёсиками, изо всей силы отталкиваясь руками от земли. Вот такие калеки и гномы сердца и полонили, словно белоснежку — женщину в мире: она спит в своём… нет, уже не хрустальном гробу, но в хрустальном блеске в раковине, моя посуду и дремля над нею вечером. Боже, должен же появиться в жизни тот самый принц, который пробудит всю боттичеллиевую весну сердца женщины! Итак, ад и чистилище пройдены, остался рай. У Данте, когда он с Горацием вышел из чистилища, первое, что он увидел, была ласковая лазурь волнующегося под ветром леса: Констанция встретила выходящего из леса... Любопытна градация вороватой поступи женщины крадущейся в ночи к любовнику: так Наташа Ростова кралась в ночи к израненному Князю Андрею ( тонкий аллюзия Лоуренса на отца мужа Констанции, похожего на отца Болконского), так Эмма Бовари возвращалась домой, касаясь щурящейся и счастливой рукой голубых стен сладко накренившегося утра. В жарких, пленэрных ( как сказали бы импрессионисты) объятиях лесника, Констанция соприкоснулась со своей тёмной и дикой природой. Симона де Бовуар отстаивала ту высшую свободу женщины перед собой и миром, которую ограничил в своём преклонении перед ней, мужчина: он вознёс её на сверкающую высоту музы и непорочной женщины, и она на этой тесной высоте была похожа на тех святых мучеников, которые взойдя на столбы, проводили там месяцы без движения. Сами то мужчины были свободны в своей добродетели и даже пороке, но женщина, могла ступить лишь в голубую рожь воздуха — в небо, как Анна Каренина. Сексуальность в романе — лишь символ феминизма женщины, в том числе бунт за свободу от того понимания «пола», который навязал ей мужчина. А что же муж? Читая о нём, на ум приходит повесть Куприна «Молох» — несчастный, мыслящий тростник Паскаля ( муж в юности ещё) — раздавлен жестокой стопой цивилизации: Клиффорд — кентавр: наполовину человек, наполовину машина ( Форд). Т.е. — современный образ: цивилизация инвалид, озлобленный импотент, прежде всего духа. И опять же, фрейдистский образ поруганной человеком природы: срубаются и падают высокие, стройные сосны. Бесконечные глубокие шахты, в которых слепнут сердца. Война, развязанная мужчинами, в которой гибнут и калечатся совсем ещё мальчишки, которых они не рожали. Лоуренс рассуждает прежде всего о феминизме в развитии общества: риск утраты женщиной своей женственности и мужчиной — своей мужественности в холодном мире машин и денег: с этой позиции роман, с его повышенной температурой сексуальности, обретает совсем иные и трагические черты; этот роман ни капли не о сексе: о жажде надышаться любовью, мужчиной и женщиной, в безумном 20 веке, где все эти понятия — будут смертельно ранены. У мужчины в первую очередь должна быть потенция сердца. Будет она — и крылья любимой вырастут у него на спине и груди, как бы не были плохи его ноги: Клиффорд этого не понял. Общаясь с бисексуальными друзьями, особенно, женщинами, поражаешься, какой чепухой может быть «трагедия импотенции». Это как проверка на эгоизм. Допустим, один орган «отцвёл». А другие части тела? Руки, губы? И главное — сердце? Главное ведь — чувства и нежность к любимой. Набоков в письме к жене писал, что у него случались романы с одними и теми же словами, образами, которые он использовал в разных рассказах. Так и у женщины случаются романы… с губами и руками мужчины, стихами и солнцем в весеннем лесу. Лоуренс пишет, что секс для женщины не такая уж и важная вещь по сравнению со свободою чувств. Констанция в юности гуляла в весеннем лесу с молодым человеком, и сама платоническая страсть живой тёплой речи нежным призраком проникала сквозь одежду и тело, касаясь сердца и тела — изнутри. Тела уже нет. Оно намокает нежностью мира, вечера и весны, как при проявке фотографии: в лиловом сумраке, с каким-то райским равноправием, на женском теле проступают мужские губы, запахи сирени, ладони и пение птиц… Женщина всецело ощущает себя в том тёплом, бархатном трепете у себя на плечах и груди, который она чувствует как райскую одежду души. Сами её нежные мысли как бы развиваются на ветерке карей волной, и женщина в райском, улыбчивом стыде приглаживает эти тепло показавшиеся мысли с той же грацией, с какой пригладила бы волосы ( по виску, за ушко), и молодой человек видит эти нежные мысли, улыбается и тянется к ним, не касаясь женщины, касается одних карих мыслей на ветру… А потом… дарит ей свои руки, и женщина прижимает к своей груди эти тёплые ландыши мужских ладоней Ах, даже чуточку жаль, что всего этого нет в романе! А есть юная Констанция, идущая по лесу со своим другом. И почему я не могу царственно подарить ему себя? — мысленно шепчет она. Понимаете? Царственно! Когда же феминизм мужчины дойдёт до того, что и он сможет… не жадно брать, «иметь», а нежно дарить себя, свою девственность, сердце и губы — женщине? В какой-то миг я с улыбкой заметил, читая роман, что во мне сидит маленький Фрейд в капюшоне и с накладной бородой а-ля Толстой, и словно в сумраке кинотеатра, тайком снимает всё на камеру. Включаю свет и выгоняю его на моменте, когда Лесник убивает в лесу дикую кошку. Девочка плачет, его дочь, с тем же именем что и у Констанции. Фрейд забыл в кресле свой блокнотик и зонтик. Листаю… боже, да его лечить нужно! Хотя, есть и интересные мысли. Из блокнота Фрейда: 1 — Чудесная тема Адама и Евы. Адама ещё нет. Ева спит в саду и видит во сне его, свой идеал мужчины: она вынашивает его под сердцем, рядом с ребром, как ребёнка. Её рука-лунатик идёт по груди, животу, карнизу бёдер, входит в карий лесок внизу живота… 2 — Констанции — 27 лет. Она уже смирилась с тем, что её тело увядает без любви. Она вспоминает милого мальчика — немца, который любил её 10 лет назад. Его убили на войне… Леснику 37 лет, он на 10 лет старше неё, словно нежный призрак того немца, всей её цветущей юности: это её возраст зрелости: да, она и в 37 лет будет прекрасна: кто любит, тот прекрасен во все стороны своего времени. 3 — Сиделке Клиффорда было 27 лет, когда она влюбилась в лесника, когда ему было 17: возраст немца из юности Констанции. Муж сиделки погиб в шахте, которой владела семья Чаттерли: образ смерти ребёнка во чреве земли. 4 — В робких похождениях Костанции в лес к леснику, Лоуренс психологически изумительно обыгрывает подлинную версию сказки о Красной шапочке, волке и охотнике. Женщина исследует свою сексуальность и душу. Бабушка и волк — одно целое: поруганная и стареющая женственность, с которой героиня смирилась. Это женское, седое отчаяние одиночества пожирает её ( в сказке волк убивает свидетеля — кошку) Находится тот, кто проникает в волка, в его чрево ( хищная природа Констанции и лесника) — акт секса, высвобождение женщины, рождающейся в любви. 5 — Вронский на скачках. Анна смотрит, как он заезживает лошадь. Падает — вскрик Анны, выдающей свою любовь. Констанция с мужем поднимаются по крутым лесистым тропинкам после дождя. Коляска с моторчиком, словно нежная лошадь ( одна лошадиная сила) — не выдерживает. Помогает лесник… напрягает все свои силы, надрывается: вскрик сострадания Констанции. 6 — Лошадь Вронского — Фру-фру ( шелест). Собака лесника — Флосси ( шёлк). Женское озябшее сердце и сорванные грубо одежды, надежды. 7 — Грустный юмор Лоуренса: Чехов… мужчина с собачкой, адюльтер, и финал: письма души и тела, которым нет места в этом мире. 8 — Жена Лоуренса подозревала его в гомосексуализме из-за его пристрастия к «определённому» виду секса. Подозревала фермера по соседству… Странные нотки обмолвок Лоуренса о странной любви лесника к полковнику, когда он служил. Его странный взлёт карьеры, оборвавшейся с его смертью. Констанция властно завоёвывает женственность лесника, сливая её с собой, теряющей женственность; возвращает мужественность ему. Спиритуалистический метемпсихоз гомосексуализма женщины, ласкающей себя ( тема Индии в романе)
P.s. Так о чём же плакал мужчина… ладно, чего уж там скрывать - я, в начале рецензии, стоя на коленях, прижавшись лицом к животу обнажённой женщины? Да просто мучительно сознавать, что дальше тела… женщину больше нельзя раздеть! Ах, если бы можно было коснуться плеч женщины… и нежно потянуть вниз это шелковистое, улыбающееся тепло у себя под руками! Тело женщины, нежно, как ночная сорочка, падает к её ногам... она переступает через него... улыбаясь. Что есть любовь, как не ребёнок, которого женщина вынашивает у себя под сердцем? Констанция, не об этом ли были ваши мечты, о которых вы не сказали даже своему любовнику?
Густав Климт - Три возраста женщины
40 понравилось3,1K
Комментарии 23
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Картина Климта немного о другом) Точнее, совсем о другом. Констанции 26 в начале романа. Молодая женщина, но не юная. Вот она, избыточность русского языка со всей нелюбовью его к точности) И не лесник у неё любовник, а егерь) Это так, к слову) А вообще у Лоуренса есть эссе о собственном романе. Если не читали, почитайте, вам понравится)
Не надо мешать мух с котлетами. Ребёнок и материнский инстинкт одно, вожделение - это из другой оперы
Ну это вы загнули. Ещё бы Фрейда вспомнили, который утверждал, что ребёнок для женщины ассоциируется с мужским половым органом
Нежно люблю этот роман. Удивляюсь, что у него такая низкая оценка.
Очень тонкая рецензия! Впрочем, как обычно у Вас :) Даже захотелось перечитать книгу в свете Ваших наблюдений. Она у меня читана в мои наивные 16 :)
Бог мой, у Вас не рецензия вышла, а гимн чувственности (увы, часто запуганной), нежности (увы, часто недостижимой) и любви (увы, часто не понятой и отвергнутой даже тем, кто сам любит). Не знаю, сколько Вам лет, но Вы удивительно тонко чувствуете движения душ, и не только мужских, но и женских (говорю это, как женщина). Очень хочу прочитать этот роман теперь. И вот это:
У Андрея Платонова есть пронзительный и странный рассказ «Река Потудань»: покалеченный духовно молодой человек возвращается с войны домой и встречает свою любовь. Гений Платонова сказался в том, что иррациональный страх мужчины причинить боль женщине в любви и сексе, невозможность проникнуть в неё сердцем, растушёвывает одну важную деталь, которая не бросается в глаза при первом прочтении: он возможно утратил свою мужскую силу, и решается изменить любимой… со смертью на окраине леса.Кажется, мне крайне необходим этот рассказ. У Платонова мало, к сожалению, читала, лишь его рассказ "Возвращение", который помню очень хорошо еще со школы, такое сильное впечатление он на меня произвел.
Боже, сколько женщин во времена Лоуренса, пряча этот роман от своих мужей, тихо плакали вечером, прижимая книгу к груди, целуя её страницы: ах, он понял нас, женщин!Мне кажется, ситуация не очень-то изменилась. До сих пор у нас есть какой-то невообразимый стыд, в общем-то, обусловленный самой физиологией женщины. Даже сейчас девочке могут поломать всю ее чувственность и способность получать удовольствие от единения с другим человеком, в итоге получается несчастный человек, который либо пускается во все тяжкие и подменяет чувственность механикой, либо остается зажатым в неспособности как-то почувствовать и довериться любимому. Воспитание девочки "как бы она не забеременела в 16!" все так же рождает уже у женщины "импотенцию духа". Боюсь, нам еще очень далеко до принятия чувственности, о проблеме которой писал Лоуренс.
Саш, великолепная рецензия... есть в ней какая-то глубинная правда о женщинах и о мужчинах. Спасибо!
Сексуальность в романе — лишь символ феминизма женщины, в том числе бунт за свободу от того понимания «пола», который навязал ей мужчина.Да... Социальное понимание "пола", все эти так называемые мужские и женские роли так долго и упорно навязывались обществом, что, наверное, не так удивительно, что и сегодня многие считают, что "так распорядилась природа", за всё ответственны инстинкты и т.д. Как мне кажется, важно развенчивать подобные стереотипы. Нет никаких предопределённых природой строгих "мужских" и "женских" ролей. Это, по сути, социальные конструкты, а следовательно они изменчивы и никого ни к чему не обязывают... К тому же жить, осознавая свободу выбирать самим эти роли, комфортнее как женщинам, так и мужчинам... извиняюсь за небольшой оффтоп.)
если бы все в этом романе не были чуточку покалеченными.Когда читала этот роман тоже думала об этом...
Симона де Бовуар отстаивала ту высшую свободу женщины перед собой и миром, которую ограничил в своём преклонении перед ней, мужчинаВспомнила слова Симоны де Бовуар, если перефразировать "женщиной не рождаются, женщиной становятся..." Толковать их, правда, можно по-разному. Но к Констанции, как и ко многим другим, они очень подходят.
Смех смехом, но ужасно ведь то, что ещё в 20 веке женский оргазм считали психическим заболеванием.Что интересно, подобное отношение к женской сексуальности характерно для XIX и отчасти первой половины XX века. А вот, к примеру, в XVII веке (возможно и в XVI тоже) бытовало заблуждение, что оргазм женщины - необходимое условие зачатия (женское тело полагали тогда аналогичным мужскому по строению, только у которого "всё внутри"). То есть отнюдь не всё было тогда так плохо) Правда, это заблуждение могли использовать и против женщин, к сожалению...
И картину Климта ты чудесно подобрал, Саш.) Его картины вообще удивительные... им даже не может помешать то, что они сегодня так коммерциализированы. Они и на сумках, и на сувенирах, и на брелоках. Легче перечислить, где их нет)
Рецензия замечательная, но финал - абсолютный шедевр! Великолепно, об ещё одной оболочке. Спасибо!