Змей и голубка. Возвращение
И соделал уста мои как острый меч; тению руки Своей покрывал меня, и соделал меня стрелою изостренною; в колчане Своем хранил меня.
Они шли прямо на меня. С оглоблями, вилами и топорами. Вел их плечистый мужик с рыжей, нечесаной шапкой волос, одноглазый – на месте второго глаза был грязно-красный, припухший шрам. Я придержал коня на середине улицы, поскольку не намеревался уступать им дорогу. Ибо где это видано, чтобы инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона отступал перед пьяной толпой?
– Стоять! – крикнул я. – Именем Святого Официума!
Меч мой висел у конского бока, однако я не стал за ним тянуться. Если бы мне повезло, сумел бы справиться с четырьмя или пятью противниками, но впереди стояло самое малое двадцать мужчин. Большинство были пьяны, но даже пьяному человеку удается порой воткнуть другому вилы в брюхо или развалить голову размашистым ударом секиры. Поэтому не мечу охранять меня – но уважению к святой Церкви. Ибо Добрая Книга утешает нас, что «не от множества войска бывает победа на войне, но с неба приходит сила».
По крайней мере, они не смогут сделать этого безнаказанно. Они ведь, пусть и опьяненные, должны помнить старую поговорку: «Когда инквизитор гибнет, черные плащи пускаются в пляс».
Они остановились.
– Инквизитор? – прорычал рыжеволосый полувопросительно. – И что вы здесь делаете… господин? – добавил после паузы.
– Это я вас спрашиваю, что вы делаете, – сказал я твердо. – Как тебя звать, человече? – Я дернул узду, и конь подступил на несколько шагов к возглавлявшему толпу верзиле.
Тот хотел было спрятаться за спинами товарищей и отступил на три шага назад. Но и после этого остался впереди, поскольку товарищи его были сообразительными малыми – и тоже отступили. Я заметил, что несколько даже успели раствориться в темных закоулках.
Я усмехнулся, поскольку все шло именно так, как должно было идти.
– Гаспар, по прозвищу Морда, прошу прошения у вашей милости, – сказал одноглазый, на сей раз смиренно стянув шапку. Смял ее левой рукою, а правую, в которой держал топор, спрятал за спину.
– За кем гонитесь, Гаспар? – спросил я ласково. – И не может ли вам помочь инквизитор Его Преосвященства?
Тот сглотнул, дернув кадыком. Помощь инквизитора наверняка было последним, о чем он мечтал.
– Ни за кем, вот, прощения просим, ваша милость… – пробормотал, и нетрудно было понять, что врет.
Я глянул вправо, где в предвечернем свете открывалось горло узенькой улочки.
– Кто там?
Я подождал минутку, а когда понял, что ответа не получу, дернул поводьями.
– Ступайте домой, люди! – приказал громко.
Выждал, пока они подчинятся, и двинулся в сторону затемненного проулка.
Крыши домов склонялись над улицей низко, и было не разглядеть, что происходит на другом ее конце. Сама же она была пуста, ставни закрыты. Ехал я медленно, шагом, внимательно глядя во мрак. Что бы там ни скрывалось, оно разозлило и напугало тех людей, оттого и вашему нижайшему слуге стоило оставаться настороже. Но меча из ножен я так и не вынул. И внезапно услыхал тоненький плач. Звук – отголосок наполненного отчаянием подвывания, в котором, однако, различались и отдельные слова.
– Нельзя, – шептал тот голос. – Нельзя, нельзя, нельзя…
Я увидел во мраке темную фигурку, скорчившуюся в узкой щели между стенами домов. Это была длинноволосая женщина в широком плаще. Сидела, согнувшись – будто стараясь занять как можно меньше места и слиться с окружением. Руками обнимала ноги, спрятав голову меж коленями. Черные растрепанные волосы спадали до земли, почти прикрыв ее стопы. Я не мог разобрать черты лица, слышал лишь тихое, стонущее бормотание.
– Не убивать, нельзя убивать, – говорила с таким отчаянием, словно старалась кого-то убедить в справедливости своих слов.
Я осторожно спешился. Наверное, она только теперь меня услышала, потому что подняла голову.
– Уезжай, уезжай, уезжай! – захныкала.
Мои глаза уже привыкли к полутьме, поэтому я различил бледное лицо, на котором выделялись огромные черные глаза. Женщина была грязна, мой нос отчетливо ощутил смрад застарелых пота и крови.
– Не бойся, – сказал я ласково. – Не хочу причинить тебе вреда.
Заметил, что она вся трясется, но глаза ее внимательно следили за мной. Странно, я не увидел испуга. Кем была эта женщина, если пара десятков мужчин столь яростно ее преследовали? Какие преступления совершила? А может, вся вина ее состояла в том, что она безумна? Не раз и не два мне доводилось видеть, как в селах и местечках расправлялись с невинными идиотами, наивно полагая, что безумие их – суть дьявольский стигмат. Будто Сатана не мог найти куда более действенных орудий, нежели сельские дурачки. Будь все так на самом деле, мы, инквизиторы, были бы не нужны, а для поддержания Божьего мира хватило бы толпы простолюдинов с топорами и вилами.
– Я не хочу причинить тебе вреда, – повторил я тихо, но очень отчетливо. – Ты голодна? Хочешь пить?
– Голо-о-одна-а, – протянула она, все время пристально на меня глядя. – Да-а, голо-одна-а, о-очень голо-одна-а…
У меня в сумах были остатки хлеба, сыра и вина, поэтому я достал из торбы узелок и ополовиненную баклагу. Приблизился снова, присел, протянул все это женщине. Она быстро схватила еду: я и понять ничего не успел, а она уже держала еду в своих руках. Я заметил, что руки ее грязны, с обломанными ногтями. Вгрызлась в черствый хлеб, потом затолкала в рот едва ли не весь кусок сыра. Я подал ей баклагу с вином, а она снова вырвала ее столь же быстро: я не успел бы отдернуть руку, даже если б захотел.
Держи она в руке нож – ты был бы уже мертв, Мордимер, подумал я, и от мысли этой содрогнулся до глубины души, поскольку бездомная девица сумела застать врасплох инквизитора Его Преосвященства. А это недопустимо ни при каких условиях. Недаром Святое Писание предостерегало не взирать на лица, что, кроме прочего, означало еще и не верить кажимости.
Я медленно отступал, все время внимательно следя за женщиной, которая поглощала вино и еду с завидным аппетитом. Она как раз прикладывала к устам баклагу, и вино широким ручьем стекало по ее подбородку на плащ, лилось по судорожно стиснутым пальцам. Она интриговала меня все сильнее – вернее, интриговала меня удивительная быстрота ее движений, которую я отметил, когда девушка отбирала у меня еду. Была по-кошачьи, нечеловечески ловка.
Кто же она такая? Я не ощущал вокруг нее темной ауры, но по опыту знал, что это совершенно ни о чем не свидетельствует. Людей, отмеченных дьявольскими знаками, иной раз заметить столь же легко, как факел в темной комнате. Но столь же часто сатанинская сила позволяет им скрываться даже от внимательного взгляда инквизитора. Конечно, лишь до того момента, как инквизитор проведет соответствующие ритуалы.
Она закончила есть и отбросила на землю пустой, опавший мех. Усмехнулась, и тогда я с удивлением, смешанным с испугом, увидел, что зубы ее не походят на зубы других людей. Острые, сияющие белым, с клыками длиннее, чем у нормального человека.
– Иисусе Христе, – шепнул я. – Змий и голубка.
Она поднялась с коленей так быстро, словно ловкость позаимствовала у охотящейся кошки.
– Змий и голубка, – крикнула с поразительной тоскою. – Сотканные из света, сотканные из света!
Девушка прыгнула ко мне и если бы хотела напасть, я не успел бы и рукой шевельнуть, чтобы защититься. Но она лишь приникла ко мне всем телом, шепча:
– Змий и голубка! Да! Змий и голубка! Ты знаешь!
Я чуть обнял худые, трясущиеся от рыданий плечи, хотя вонь, исходящая от ее тела, почти парализовала мое дыхание. Курнос, мой товарищ во многих поездках, никогда не мог похвастаться сколько-нибудь сносным запахом. Так вот, девушка эта вполне могла бы оказаться его родной сестрой.
– Знаю, – прошептал я успокаивающе. – Знаю. Не бойся, я помогу тебе.
Меня и самого позабавили эти слова, поскольку именно я должен был ее бояться, а не наоборот. Правда, ваш нижайший слуга – человек, обученный владеть оружием и умеющий, с Божьей помощью, справляться с неожиданностями, но рядом с ней шансы мои были не больше, чем у мухи против паука.
К счастью, ничего не указывало, что она собирается на меня напасть. И хорошо: ведь мысль о том, что я могу закончить жизнь с разорванным горлом в грязном закоулке занюханного городка, была мне не по нраву. Конечно, хорошей смерти не бывает – все они делятся на скверные и очень скверные. Но такая – была бы очень, очень скверной.
Чувство эдакой беспомощности было для меня новым и тревожным. Ну, может, и не совершенно новым, ведь некогда я уже испытал подобное рядом с человеком, который тоже был клеймен знаком змия и голубки. Тогда мне удалось уйти не только живым, но и вооруженным ценным знанием. И я надеялся, что теперь все закончится не хуже.
Однако мне следовало увериться, что девица – именно та, за кого я ее принимаю, а не обычная сумасшедшая, одаренная небывалой быстротой движений. Я знал, что порой безумцы в приступе ярости могут выказывать небывалую силу. Не раз и не два я видел слабых с виду женщин и мужчин, которых даже несколько крепких мужиков не могли вырвать из пляски святого Витта.
– Не покажешь ли мне знак? – спросил я так ласково, как только сумел. – Могу ли я его увидеть?
Некоторое время она тяжело дышала в моих объятиях, потом отступила на полшага.
– Да, – ответила. – Увидишь знак. Хорошо. Поверишь, верно?
В последних словах зазвучало такое смирение, что я невольно протянул руку, чтобы погладить ее нечесаные космы. Она же, не отодвигаясь более, скинула с правого плеча плащ и дернула темную от грязи льняную рубаху. Обнажила руку. Там, на худом плече, виднелся отчетливый рисунок: змий и парящая над ним голубка. Рисунок один в один как тот, о котором вспоминал барон Хаустоффер, говоря о нем как о своем родовом гербе.
– Спасибо, – я помог ей снова закутаться в плащ.
– Ты же теперь скажешь мне, верно? – Она глядела на меня горящим взором. – Скажешь, что мне делать? Да? Скажешь?
– Ты должна отдохнуть, – сказал я медленно и отчетливо, чтобы до нее дошел смысл моих слов. – Я проведу тебя в безопасное место. Тебе нужно выспаться, умыться, что-нибудь съесть… Те люди… они могут вернуться…
– Да-да-да. – Она снова вжалась в меня всем телом. – Не следует убивать! Мне не следует убивать!
И именно тогда, услышав эти слова, я почувствовал, как ледяная волна бежит у меня от затылка до копчика. Эта женщина не просила, чтобы не убивали ее! Она убеждала сама себя, что не должна обижать ни одно живое существо. Двадцать вооруженных мужчин… Да-да, милые мои, я был уверен – как это ни забавно, – что она и вправду могла с ними справиться без особого усилия.
В несчастный сей городок, где мне выпало счастье иль несчастье встретить девушку с вытатуированным знаком змия и голубицы, я попал не случайно. Здесь обитал мой старый приятель, с которым у меня были кое-какие счеты. И пусть не прозвучит так, будто я приехал сюда убить или наказать этого человека. О нет, я хотел всего лишь напомнить ему о долге, который тот не уплатил, покидая меня без предупреждения и объяснений. А поскольку я имею честь – или, если хотите, слабость – быть человеком скрупулезным, то решил отыскать своего знакомца и напомнить о старых долгах. Я не был столь наивен, чтобы полагать, будто он примет меня с распростертыми объятиями, и тем не менее думал, что он сделает все, дабы утишить мой гнев. Скажу, кстати, что я не ощущал никакой злости или тем паче ярости – всего лишь смущение от того, что я так легко догадался, где его искать. Что означало одно: некогда я ошибочно оценил его как человека опытного и знающего жизнь.
Я глянул на небо и увидел, как в темных тучах гаснут последние лучи заходящего солнца. Надеялся, что ватага под предводительством Гаспара Морды уже нашла себе в ближайшей корчме иной объект внимания – например, кружку пива, жбан водки или сисястую девку. Наверняка всем будет лучше, если они не встретятся на нашем пути, ибо удивительные моральные принципы вампирицы могли рухнуть под напором гнева или отчаяния. Я же наверняка не был человеком, который захотел бы ее сдерживать. И это не принимая во внимание, что с тем же успехом я мог пытаться сдержать лавину или пожар.
– Как тебя зовут? – спросил я ее. – Меня – Мордимер Маддердин.
Она смотрела на меня, и казалось, что по мере того, как густеет мрак, глаза ее становятся все больше и блестят все сильнее.
– Морди-мер Мад… – она заколебалась.
– Маддердин, – повторил я.
– Маддердин, – повторила она, с явным акцентом. – Красиво, Мордимер, красиво, – всплеснула ладонями и рассмеялась, я же снова увидел ее острые, словно иглы, сверкающие белые клыки.
– А ты? Как мне обращаться к тебе?
– Я? – спросила она несколько беспомощно, и я видел, что пытается вспомнить свое имя. Пожала плечами: – Не знаю, Мордимер… – снова улыбнулась, словно повторять мое имя было ей невыносимо приятно.
– Ну что ж, оставим это на потом, – сказал я ласково. – Хочешь ли пойти со мной?
– Да! – почти крикнула она. – Пойти с тобой! Только с тобой! Ты знаешь! Все мне расскажешь, правда, Мордимер? Научишь меня, правда? Правда?
– Правда, – ответил я, сглотнув. Подумал, не окажется ли она разочарована тем фактом, что я и сам ищу ответы и до сих пор мало что могу ей рассказать.
И трудно было не задуматься о том, какую форму могло обрести ее разочарование…
Мой конь был животным спокойным и вышколенным. В конце концов, он был родом из конюшен хезского Инквизиториума, а там скакунов учить умеют. Прежде всего они должны оставаться спокойными. Ибо инквизитор, который пытается совладать с брыкающимся скакуном, что испугался громкого крика или перебегающего дорогу зайца, стал бы зрелищем одновременно смешным и достойным сожаления. Мы же, инквизиторы, не из тех, кто любит, когда общество над ними потешается.
Но вместе с тем конь инквизитора должен обладать и толикой агрессивности. Скажу так: даже самые отважные люди быстро впадают в панику, когда над ними нависают тяжелые конские копыта или когда цапнули их за руку конские зубы. Не забавно ли, что Господь, сотворяя спокойного поедателя сена и травы, одновременно наделил его немалой силой челюстей?
Конечно, коням из конюшен Инквизиториума не сравниться с боевыми лошадьми наших рыцарей – теми лошадьми, которых жеребятами еще приучают к бою, военному шуму и крикам. Но все же, полагаю, даже боевой скакун богатого рыцаря запаниковал бы ровно так же, как и мой конек, едва почуяв запах вампирицы. Мой же – ржал, вырывался, старался оказаться как можно дальше от нее, а в глазах его я видел слепой страх.
Что ж, его инстинкт самосохранения был куда сильнее, чем у Гаспара Морды со товарищи. Полагаю, он чувствовал в ней сверхъестественное существо, и это отвергалось его здоровым конским рассудком и опрокидывало вверх ногами стабильную систему лошадиных ценностей…
– Они меня боятся, – призналась девушка с печалью в голосе. – Почему они меня боятся? Я никогда не причиняла им зла… И я так люблю зверей…
Эти слова мне понравились, поскольку я, скажем мягко, не слишком люблю людей, обижающих наших братьев меньших. Некогда я убил мужчину, что издевался над конем, и хотя сия юношеская запальчивость давно во мне угасла, однако человек, обижающий животных в моем присутствии, должен усовеститься. Усовеститься для него было бы достаточно, поскольку к раскаянию я привел бы его сам и сам назначил бы соответствующее покаяние.
Наконец мне удалось совладать с ситуацией. Правой рукой я крепко держал повод, а слева от меня шла вампирица. Понятно, не было и речи о том, чтобы ехать верхом, ибо я знал, что, посадив девушку в седло, лишь вызову у животного приступ паники. Я надеялся, что не повстречаю Гаспара Морду или его товарищей, и полагал, что хорошо бы как можно быстрее добраться до дома старого моего приятеля – укрыть вампирицу там. Не раскрывая, конечно, ее истинного происхождения и необычных способностей.
Я совершенно не желал делать достоянием публики тайны, что так неожиданно стали доступны мне благодаря рассказу барона Хаустоффера – вампира, который, согласно всем человеческим и божеским законам, не имел права существовать (а в реальность подобных ему не верили даже Ангелы). Однако он жил – и притом чувствовал себя прекрасно. И, как видно, существовали ему подобные – люди, отмеченные символом змия и голубки. Бессмертные, но смертельно опасные.
Вероятно, человек более рассудительный и предусмотрительный, воспользовался бы помощью Официума, а может, даже известил бы обо всем Внутренний Круг Инквизиториума. Но я, увы, в этом случае не был ни рассудительным, ни предусмотрительным, а потому решил разобраться с проблемой самостоятельно. Хотя и понимал, что играю с огнем.
Ну что ж, мы, инквизиторы, к играм с огнем так ли, иначе ли – привычны…
Как можете догадаться, милые мои, старый мой приятель не был рад неожиданному визиту. Однако старался сохранять хорошую мину при плохой игре. И если бы не гримаса испуга, которую, ступив на порог, я заметил у него на лице, я решил бы, что он сердечно мне рад.
– Что, Козоёб, слуг у тебя нет, если уж открываешь сам?
Он даже не скривился, когда я назвал его старым прозвищем – лишь усмехнулся чуть шире.
– Я дал им нынче выходной, – сказал. – Входи, Мордимер. Гость в дом – Бог в дом.
То, что он один, было хорошо: мне не хотелось, чтобы начали болтать о странной девушке, которая прибыла вместе с инквизитором.
Козоёб раскрыл глаза чуть шире, когда вампирица вышла из-за моей спины. Втянул воздух и скривился. Некогда это тоже нас сдружило: тонкое обоняние и некое чувство прекрасного.
– И откуда ты ее вытащил? – пробормотал он. – Матерь Божья Безжалостная, какая ж она грязная!
– Значит, ее следует выкупать, – согласился я и отодвинул его с дороги, чтобы мы могли войти. – Раз уж слуг нет, не приготовишь ли купель? Сам ведь говоришь – выкупаться ей не помешает…
Девушка стояла в прихожей, забившись в угол, который показался ей самым темным. Я ласково взял ее за руку.
– Не бойся, – сказал, и слова эти снова позабавили меня, поскольку, когда б она хотела нас убить, проделала бы это столь же легко, как кошка душит мышку.
Козоёб управился прекрасно. Приготовил лохань, полную горячей воды, щелочь, щетку с деревянной ручкой, полотенца и два деревянных ведра с теплой водой для ополаскивания. И справился со всем этим удивительно быстро.
– Искупайся, – указал я девушке на лохань и шагнул к двери. Девушка оказалась подле меня столь быстро, что я не успел даже моргнуть.
– Не уходи, – вцепилась мне в руку. – Не оставляй меня одну!
Мой старый приятель глядел на это представление широко распахнутыми глазами.
– Вот же… – начал, но я заставил его умолкнуть, подняв руку.
– Готовь ужин, Козоёб, – приказал спокойно. – Я здесь присмотрю.
Он кивнул и вышел спиной вперед, прикрыв за собой дверь.
– Дамы не должны купаться в присутствии мужчин, – сказал я, пытаясь придать своему голосу шутливый тон. – Но если ты так хочешь… Давай, – я снова указал ей на горячую воду.
Она приблизилась к лохани и подняла ногу.
– Нет-нет-нет, – сказал я быстро. – Сначала ты должна раздеться, милая. Потом получишь новую чистую одежду, а старую – мы выбросим.
– Ах да… – усмехнулась она. Я видел, что она пытается вспомнить что-то из прошлого. – Купель… Не в обуви… Без одежды… Верно. Забыла…
Я оперся о стену и смотрел, как она неловкими движениями снимает плащ, рубаху. Была женщиной, однако нагота ее вызывала во мне не больше желания, чем нагота домашнего зверька. Скорее – сочувствие, поскольку она оказалась столь худа, что легко могла бы соперничать с узниками императорских подземелий. Ноги ее, казалось, были совершенно без икр и бедер и напоминали тоненькие палочки, ребра почти протыкали темную от грязи кожу – и я мог без труда их пересчитать. Она напоминала скелет, обтянутый темно-серым пергаментом. Не было и груди, только два соска, крохотные, будто припухлости от комариного укуса.
Она осторожно погрузилась в воду; сперва зашипела, поскольку, как видно, не только отвыкла от горячей купели, но и едва помнила, какова она – горячая купель. Потом уселась в лохани: сперва напряженная, явно испуганная, потом – поудобней, вытянув ноги.
– Ох, – вздохнула, и во вздохе этом, может, еще не было радости, но уже чувствовалась изрядная доля облегчения. – Тепло, – сказала она, прикрывая глаза. – Тепло, – добавила почти мечтательно.
Знак змия и голубки на ее плече, казалось, сделался четче и словно пульсировал.
– Что дальше? – приподняла она веки, взглянув на меня. – Что я должна делать?
Я хотел подать ей щетку, но отказался от этой мысли. Не знал, как ее кожа воспримет жесткий волос. Поэтому взял меньшее из полотенец, приготовленных Козоёбом, сложил несколько раз и смочил водой.
– Вымойся, – подал ей полотенце. – И что-то нужно бы сделать с твоими волосами.
Они были невероятно грязны, со свалявшимися колтунами, но когда я провел по ним рукою, понял, что вшей на них нет. Удивительно. Может, вши не любят кровь таких существ, как она?
– Я не сумею помыть и расчесать твои волосы. Позволишь мне остричь их? – спросил я ласково.
Она пожала плечами.
– Ты лучше знаешь, – в голосе ее снова прозвучала беспомощность.
– Но придется их обрезать очень коротко, – добавил я, она же – лишь вздохнула.
Я вышел из комнатки и пошел к Козоёбу. Во-первых, за ножницами, во-вторых – за одеждой, которую девушка могла бы надеть, когда выйдет из купели. И одно, и второе он дал мне без слов, но когда я шел назад, задержал меня на минутку.
– Я отдам тебе все, что должен, и доложу еще двадцать к сотне, только забери ее, Мордимер. Забери ее отсюда как можно скорее.
Я некоторое время смотрел на него.
– У тебя хватало всяких изъянов, но ты никогда и ничего не боялся, Козоёб, – сказал я с иронией.
– Люди меняются, – пробормотал он. Схватил меня за руку и заглянул в глаза. Стоял так близко, что я ощущал на своем лице его дыхание. – Она ведь не человек, и ты об этом знаешь, верно?
Я освободился от его хватки. Решительно, поскольку не терпел, когда ко мне прикасаются – за исключением разве что прекрасных женщин. Да и то – не всегда.
– А кто тогда, по-твоему? – покачал я головой с сожалением. – Демон? – я похлопал его по щеке. – Успокойся…
– Не знаю… – Я видел на его лице страх, и это меня обеспокоило, поскольку испуганные люди могут совершить нечто, расходящееся со здравым смыслом. А это обычно означает хлопоты для них самих и всех, кто окажется в их обществе.
– Послушай меня внимательно, – начал я. – Девушка – родственница одного аристократа. Потерялась много, много лет назад и не помнит почти ничего из своего прошлого, а то, что она – именно та, кто мне нужен, я узнал лишь по знаку, по татуировке на ее плече. Мы оба понимаем, что она не в себе, но мой наниматель обещал за нее большую награду. Действительно большую. И если ты мне поможешь, то я позабуду не только о процентах, но и о том, что ты меня оскорбил. Понимаешь?
– Не знаю, зачем я это сделал, – отозвался он миг спустя. – Не знаю, зачем я тебя тогда обманул. Все эти годы, каждый день… – он нервно повел плечами. – Оно того не стоило, – добавил.
– Наверняка не стоило, – согласился я, глядя ему в глаза. Он поспешно отвел взгляд. – Но теперь – забудь об этом. Помоги мне, и я исчезну из твоей жизни навсегда.
– Ладно, – вздохнул он. Тряхнул головой, словно был лошадью, отгоняющей надоедливых мух. – Поспешите, скоро ужин.
Но не ушел, задержался на пороге.
– Мордимер? Ты поклянешься…
– Лжесвидетель хочет верить клятве? – оборвал я его. – Разве святой Павел не сказал: «Посему, отвергнувши ложь, говорите истину каждому ближнему своему».
– У меня новая жизнь, – сказал он плаксиво, не глядя мне в глаза. – У меня женщина, у нас будет ребенок…
– Я растроган! – широко развел я руками. – Бог мой, как ты меня растрогал, Козоёб! Так сильно, что я изменил свои планы! Вот что я решил: если не поможешь мне, я не стану причинять тебе боль, пока не позволю увидеть, как умирает твоя женщина. И пока не позволю услышать, как она горячо молит меня о жизни.
Я шагнул к нему, ухватил за воротник.
– Будь умненьким – и ничего ни с кем не произойдет, – прошипел ему. – Я хочу отсюда выбраться, как только представится возможность. Помоги мне – и дождешься рождения наследника. Помешай – и увидишь, как я вырезаю плод из твоей женщины. Ты все понял?
Конечно, я не сделал бы ничего подобного. Говорите о Мордимере Маддердине, инквизиторе Его Преосвященства и вашем покорном слуге, что пожелаете, однако никогда не обидел бы я женщины в доброй надежде. Ибо женщина, что носит плод, пребывает под защитой Господа. И сколь бы отвратительным существом я стал, когда б этого не уважил?
К счастью, Козоёб ничего не знал о моих убеждениях и поэтому побледнел.
– Молю, – простонал.
– Ты не моли, а просто будь умненьким, – ответил я.
Возвратился в комнату. Вампирица все еще плескалась в воде, и, казалось, купание ей и вправду приятно.
– Я принес ножницы, – я поднял инструмент к свету, поскольку не хотел, чтобы она подумала, будто я что-то скрываю.
– Нож-ни-цы, – повторила она, словно вспоминая значение этого слова.
– Чтобы обрезать твои волосы, – пояснил я. – Могу?
Она смотрела на меня жалостливо. Я приблизился.
– Отрастут, – пообещал. – И наверняка будут прекрасны. Только ты должна их расчесывать.
Потом я принялся за работу. Темные колтуны падали на пол, я же старался случайно ее не ранить, что было непросто, поскольку волосы приходилось обрезать у самой кожи.
Когда я закончил, отступил на шаг, чтобы оценить проделанную работу. Вампирица теперь выглядела еще жалостливей, чем ранее. Когда я избавил ее от волос, голова ее сделалась еще более похожей на череп, обтянутый тоненькой кожицей, а шея казалась настолько хрупкой, будто переломить ее можно одним движением пальцев.
И лишь большие темные глаза пылали на изможденном лице. Да, похоже, в этом существе оставалась лишь одна красивая черта: необычайно прекрасные глаза.
Меня ожидал визит к барону Хаустофферу, и я знал, что к этому визиту нужно как следует подготовиться. Может, я и казался слишком осторожным, но Мордимер Маддердин не прожил бы столько лет в этом не лучшем из миров, если б грешил беспечностью – что в мыслях, что в поступках. Конечно, порой я сталкивался с проблемами куда более серьезными, чем ожидал, но когда я знал, что проблемы – грядут, предпочитал подстраховать себя любым из возможных способов. А ведь Хаустоффер был исключительно опасным существом. В последний свой визит в его замок я лишь чудом избегнул смерти, хотя истины ради стоит признать, что замок я покинул с кошелем, наполненным золотыми дублонами, и с поручением на будущее.
Хаустоффер рассказывал, что некогда он жил в Палестине и видел Господа нашего Иисуса Христа, восходящего на Голгофу с крестом на израненных плечах. Барон был там, попивая винцо, потом глазел на казнь, пока не уснул, разморенный алкоголем и жарой. Он не видел, как Иисус сошел с креста и покарал римских легионеров, не видел, как Господь вместе с апостолами и верными людьми направлялся к Иерусалиму, чтобы омыть в крови неверный город. И лишь когда барон сам вошел в Иерусалим, он испытал ту удивительную и пугающую красную жажду, которая с тех пор и до сегодняшнего дня гонит его вперед. Именно там он понял, что уже не тот, кем был прежде. Получил нечеловеческую силу и быстроту, не старел, мог властвовать над человеческим сознанием, раны, наносимые ему железом, сразу затягивались. А на плече своем он увидел вытатуированный знак змея и голубки. С того времени он жил, не зная – проклятие или благословение то, что с ним случилось. А может, это всего-то лишенная смысла и значения ошибка? Дело ли это Господа или Сатаны?
Теперь я надеялся, что сумею хотя бы частично найти ответы на вопросы, которые его мучили. Конечно, если смогу расспросить девушку, которая теперь находилась под моей опекой, – и если получу от нее хоть сколько-нибудь разумные ответы; а это, имея в виду ее нынешнее состояние, могло оказаться не таким уж простым делом.
Верил ли я в историю барона? Сперва – нет, поскольку инквизиторы считали сказки о вампирах чепухой навроде россказней об оборотнях. Но когда я получил возможность увидеть, насколько проворен Хаустоффер, когда ощутил его парализующий взгляд, когда почувствовал бритвенную остроту его зубов – тогда я лишился сомнений. Может, он и лгал, рассказывая о своем прошлом, однако наверняка был не простым человеком – но существом, обладающим некими сверхъестественными способностями. Я знал, что должен держаться как можно дальше от его замка. Но нерешенная загадка ныла занозой в ноге. И теперь, когда раскрытие тайны казалось близким, я не мог отступить. Дело было не в награде от Хаустоффера (хотя тот и сулил мне многое): я всего лишь надеялся, что темная сия история будет озарена светом истины. Ведь однажды мне пришлось уже объяснять барону, что я – человек, для которого важно знание, и что не имеет значения, куда это знание меня приведет.
Из собственного же опыта я знал, что порой оное знание уводит дальше, чем хотелось бы.
В связи с планами, которые я строил, следовало воспользоваться помощью Козоёба. Я тщательно объяснил ему, кто из ремесленников мне нужен и какую должен выполнить работу. Даже набросал на клочке бумаги чертеж.
– Обойдётся недешево, – заметил он, не спрашивая, зачем мне эти мелочи. И хорошо, что не спрашивал, ведь я бы ему не ответил.
– Как только отдашь мне долг – стану богатым человеком, – ответил я ему.
Он молчал некоторое время и только потирал запястье левой руки пальцами правой.
– Ты ведь знаешь, что у меня нет такой суммы наличными. Тебе придется подождать несколько дней…
– Разве я умолял тебя как можно быстрее покинуть этот дом, а? Я готов ждать столько, сколько сочтешь необходимым. Я смогу познакомиться с твоей женой? Когда она возвращается?
Он опустил глаза.
– На следующей неделе, – сказал тихо. – К тому времени я все устрою. Клянусь.
– Только скажи мастеру, что порода должна быть чистой. Если смешает ее с медью или другим дешевым металлом, собственноручно спущу с него шкуру. Ты ведь еще умеешь быть убедительным, Козоёб?
– Умею, – ответил он твердо. – Будешь доволен.
– Не сомневаюсь, – кивнул я ему. – Скажи-ка еще вот что. Ты слышал, чтобы где-то в окрестностях обитал по-настоящему набожный монах или отшельник? Человек, пользующийся повсеместным уважением, известный своими святолюбивыми поступками, может, даже чудесами, санкционированными Церковью?
– Святой при жизни, да? – усмехнулся Козоёб.
– Именно.
Некоторое время он размышлял, потирая лоб.
– Расспрошу, – пообещал. – Что-то мне, кажется, говорили: какой-то пустынник или вроде того…
– Очень хорошо, – сказал я.
– Инквизитор ищет благословения святого? – Я услышал в его голосе нечто схожее с насмешкой, но когда взглянул ему прямо в глаза, усмешка сбежала с его губ. – Расспрошу, – повторил он тихо и вышел из комнаты.
До имения барона Хаустоффера путь был неблизкий. Как минимум две недели дороги, да и то – если не произойдет ничего непредвиденного. Понятное дело, две недели верхом, и передо мной встала непростая проблема: как заставить моего скакуна принять в седло существо, которое пробуждало в нем панический ужас? Но выбора не было: я просто не представлял, как преодолел бы этот путь пешком. Мог, правда, нанять телегу, но, учитывая, что в последнее время шли дожди, я знал, что дорога наверняка превратилась в болото. А значит, на телеге пришлось бы ехать куда дольше, чем идти пешком. Кроме того, верхом мы сможем держаться подальше от многолюдных трактов, а я не хотел слишком многим – и слишком часто – показывать мою спутницу. Поэтому мне не оставалось ничего, как приучать коня к вампирице, и я надеялся, что для этого хватит тех нескольких дней, которые мы проведем в гостях у Козоёба.
Я проснулся среди ночи, взглянул на кровать. Тихо выругался.
Вампирицы не было.
Я горжусь своим чутким сном и еще не встречал человека, который сумел бы приблизиться ко мне на расстояние удара. А здесь – я специально лег на пороге, в дверях, чтобы девушка не смогла выйти незаметно. Увы, дверь открывалась наружу, поэтому девушка просто переступила через меня, пока я спал. Но я не услышал ни шороха, а моя интуиция и моя чуткость спали мертвым сном вместе со мной.
Я снова выругался и отправился на поиски.
В каморке было темно, и хоть я ничего не видел, но ощутил тошнотворный запах крови. Беззвучно вынул кинжал, но не успел ничего сделать, как почувствовал: некто аккуратно, но сильно берет меня за запястье.
– Не нужно, – услышал я шепот. – Это я…
– Что ты здесь делаешь, во имя гнева Господня? – я вложил кинжал в ножны.
Отступил и внес из прихожей слабенькую лампадку.
Первое, что я увидел, – губы и подбородок вампирицы, измазанные кровью. Сразу подумал, что она убила Козоёба, а значит, мне придется куда-то девать тело и потом незаметно выбираться из городка.
Я вздохнул. Девушка, не обращая внимания на мое присутствие, облизала пальцы.
– Хочешь? – показала на погруженный во тьму угол каморки.
– Спасибо, моя дорогая, но я не голоден, – ответил я вежливо.
Сделал три шага, держа лампадку в вытянутой руке. И вздохнул с облегчением. На полу лежал не Козоёб, но всего лишь белый песик с волнистой свалявшейся шерстью. С мертвыми глазами и разорванным горлом. И я надеялся, что хозяин как-то да смирится со смертью собаки, приняв во внимание, что он мог и сам оказаться на месте пса.
– Я была очень быстрой, – пояснила она со вздохом. – Он не страдал.
– Доедай, и пойдем со мною, – попросил я.
Она присела над трупиком и впилась в него зубами. Я услышал громкое чавканье и сосание: звук такой, словно кто-то раздавил на полу апельсин и теперь пытался выпить его сок.
Наконец она закончила и встала, улыбаясь. Острые зубы блестели красным.
– Ням-ням, – сказала она.
Я знал: мне придется вернуться сюда, чтобы убрать останки; я не хотел еще сильнее напугать хозяина, что, несомненно, случилось бы, найди он разорванного пса. Я знал также, что мне придется внимательней следить за вампирицей, поскольку та более напоминала дикого зверя, чем человека, и не было никаких гарантий, что она снова не выберется на охоту, едва только проголодается. Правда, как я понял из ее слов, девушка старалась не охотиться на людей, но мне не хотелось, чтобы кто-то увидел, как она выслеживает собак, котов или крыс. Кроме того, я не мог дать гарантий, что однажды голод к человеческой крови не окажется слишком силен.
Утешало одно: объектом ее желания явно буду не я, поскольку, кажется, она некоторым образом ко мне привязана. А значит, если ей потребуется свежая кровь, эту кровь придется для нее достать.
Что ж, в конце концов, в этой местности находилась не одна лавка мясника.
Ремесленник, нанятый Козоёбом, справился на удивление хорошо. Сделанные им предметы я вложил во вьюки, поскольку пока они не были мне нужны. Я узнал также, где обитает святолюбивый отшельник, и оказалось, что нам, дабы попасть в его скит, понадобиться лишний день дороги. Пока все складывалось по-моему.
– Прощай, Козоёб.
– Прощай, – ответил он, и в голосе его я слышал отчетливое облегчение. – Ты…
– Да, я доволен, – сказал я.
– А значит, мы…
– Больше не встретимся, – закончил я за него. – Только держи язык за зубами и не заставляй меня когда-нибудь появляться снова, чтобы показать твоей женщине и твоему ребенку несколько интересных штучек.
– Тебе не нужно мне угрожать, – отозвался он шепотом.
– Не нужно, – согласился я.
Мой Бог, и куда подевался тот Козоёб, который по пьяному делу вызывал на площадку для поединков имперских солдат и для которого убить человека было как плюнуть?! Насколько же семья и цепи любви ослабляют волю и тело человека! Насколько же делают податливым для любой угрозы, пугливым и беспомощным… Я мог лишь радоваться, что со мной-то подобное несчастье никогда не случится.
Я был уверен, что он меня не предаст. Во-первых, а что он мог сказать? Донести, что инквизитор Его Преосвященства появился у него с худой и вонючей женщиной, требуя постоя? Местные инквизиторы наверняка лишь посокрушались бы о вкусе Мордимера Маддердина. Конечно, он мог поделиться своими подозрениями насчет того, что женщина эта не была человеком. Но такое обвинение нужно было доказывать, особенно если выдвигалось оно против инквизитора. Во-вторых, Козоёб знал, что я не бросаю слов на ветер и не прощу ему повторного предательства. Оттого я полагал, что он попросту обо всем забудет. Кто знает, быть может, забудет настолько удачно, что через год-другой даже перед самим собой не признается, что видел старого товарища?
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.