© Издательство «Яуза», 2020
© ООО «Яуза-каталог», 2020
* * *
Ко всему
Нет.Это неправда.Нет!И ты?Любимая,за что,за что же?!Хорошо –я ходил,я дарил цветы,я ж из ящика не выкрал серебряных ложек!
Белый,сшатался с пятого этажа.Ветер щеки ожег.Улица клубилась, визжа и ржа.Похотливо взлазил рожок на рожок.Вознес над суетой столичной одуристрогое –древних икон –чело.На теле твоем – как на смертном одре –сердцедникончило.
В грубом убийстве не пачкала рук ты.Тыуронила только:«В мягкой постелион,фрукты,вино на ладони ночного столика».
Любовь!Только в моемвоспаленноммозгу была ты!Глупой комедии остановите ход!Смотрите –срываю игрушки-латыя,величайший Дон-Кихот!
Помните:под ношей крестаХристоссекундуусталый стал.Толпа орала:«Марала!Мааарррааала!»
Правильно!Каждого,ктооб отдыхе взмолится,оплюй в его весеннем дне!Армии подвижников, обреченным добровольцамот человека пощады нет!
Довольно!
Теперь –клянусь моей языческой силою! –дайтелюбуюкрасивую,юную, –души не растрачу,изнасилуюи в сердце насмешку плюну ей!
Око за око
Севы мести в тысячу крат жни!В каждое ухо ввой:вся земля –каторжникс наполовину выбритой солнцем головой
Око за око
Убьете,похороните –выроюсь!Об камень обточатся зубов ножи еще!Собакой забьюсь под нары казармБуду,бешеный,вгрызаться в ножища,пахнущие потом и базаром.
Ночью вскочите!Язвал!Белым быком возрос над землей:Муууу!В ярмо замучена шея-язва,над язвой смерчи мух.
Лосем обернусь,в проводавпутаю голову ветвистуюс налитыми кровью глазами.Да!Затравленным зверем над миром выстою.
Не уйти человеку!Молитва у рта, –лег на плиты просящ и грязен он.Я возьмунамалююна царские вратана божьем лике Разина.
Солнце! Лучей не кинь!Сохните, реки, жажду утолить не дав ему, –чтоб тысячами рождались мои ученикитрубить с площадей анафему!
И когда,наконец,на веков верхи став,последний выйдет день им, –в черных душах убийц и анархистовзажгись кровавым видением!
Светает.Все шире разверзается неба рот.Ночьпьет за глотком глоток он.От окон зарево.От окон жар течет.От окон густое солнце льется на спящий город.
Святая месть моя!Опятьнад уличной пыльюступенями строк ввысь поведи!До края полное сердцавыльюв исповеди!
Грядущие люди!Кто вы?Вот – я,весьболь и ушиб.Вам завещаю я сад фруктовыймоей великой души.
Я I. «По мостовой…»
По мостовоймоей души изъезженнойшаги помешанныхвьют жестких фраз пяты.Где городаповешеныи в петле облаказастылибашенкривые выи –идуодин рыдать,что перекресткомраспятыгородовые.
По мостовоймоей души изъезженнойшаги помешанныхвьют жестких фраз пяты.Где городаповешеныи в петле облаказастылибашенкривые выи –идуодин рыдать,что перекресткомраспятыгородовые.
II. Несколько слов о моей женеМорей неведомых далеким пляжемидет луна –жена моя.Моя любовница рыжеволосая.За экипажемкрикливо тянется толпа созвездий пестрополосая.Венчается автомобильным гаражем,целуется газетными киосками,а шлейфа млечный путь моргающим пажемукрашен мишурными блестками.А я?Несло же, палимому, бровей коромыслоиз глаз колодцев студеные ведра.В шелках озерных ты висла,янтарной скрипкой пели бедра?В края, где злоба крыш,не кинешь блесткой песни.В бульварах я тону, тоской песков овеян:ведь это ж дочь твоя –моя песняв чулке ажурному кофеен!
Морей неведомых далеким пляжемидет луна –жена моя.Моя любовница рыжеволосая.За экипажемкрикливо тянется толпа созвездий пестрополосая.Венчается автомобильным гаражем,целуется газетными киосками,а шлейфа млечный путь моргающим пажемукрашен мишурными блестками.А я?Несло же, палимому, бровей коромыслоиз глаз колодцев студеные ведра.
В шелках озерных ты висла,янтарной скрипкой пели бедра?В края, где злоба крыш,не кинешь блесткой песни.В бульварах я тону, тоской песков овеян:ведь это ж дочь твоя –моя песняв чулке ажурному кофеен!
III. Несколько слов о моей мамеУ меня есть мама на васильковых обоях.А я гуляю в пестрых павах,вихрастые ромашки, шагом меряя, мучу.Заиграет вечер на гобоях ржавых,подхожу к окошку,веря,что увижу опятьсевшуюна домтучу.А у мамы больнойпробегают народа шорохиот кровати до угла пустого.Мама знает –это мысли сумасшедшей ворохивылезают из-за крыш завода Шустова.И когда мой лоб, венчанный шляпой фетровой,окровавит гаснущая рама,я скажу,раздвинув басом ветра вой:«Мама.Если станет жалко мневазы вашей муки,сбитой каблуками облачного танца, –кто же изласкает золотые руки,вывеской заломленные у витрин Аванцо?..»
У меня есть мама на васильковых обоях.А я гуляю в пестрых павах,вихрастые ромашки, шагом меряя, мучу.Заиграет вечер на гобоях ржавых,подхожу к окошку,веря,что увижу опятьсевшуюна домтучу.А у мамы больнойпробегают народа шорохиот кровати до угла пустого.Мама знает –это мысли сумасшедшей ворохивылезают из-за крыш завода Шустова.
И когда мой лоб, венчанный шляпой фетровой,окровавит гаснущая рама,я скажу,раздвинув басом ветра вой:«Мама.Если станет жалко мневазы вашей муки,сбитой каблуками облачного танца, –кто же изласкает золотые руки,вывеской заломленные у витрин Аванцо?..»
IV. Несколько слов обо мне самомЯ люблю смотреть, как умирают дети.Вы прибоя смеха мглистый вал заметилиза тоски хоботом?А я –в читальне улиц –так часто перелистывал гроба том.Полночьпромокшими пальцами щупаламеняи забитый забор,и с каплями ливня на лысине куполаскакал сумасшедший собор.Я вижу, Христос из иконы бежал,хитона оветренный крайцеловала, плача, слякоть.Кричу кирпичу,слов исступленных вонзаю кинжалв неба распухшего мякоть:«Солнце!Отец мой!Сжалься хоть ты и не мучай!Это тобою пролитая кровь моя льется дорогою дольней.Это душа мояклочьями порванной тучив выжженном небена ржавом кресте колокольни!Время!Хоть ты, хромой богомаз,лик намалюй мойв божницу уродца века!Я одинок, как последний глазу идущего к слепым человека!»
Я люблю смотреть, как умирают дети.Вы прибоя смеха мглистый вал заметилиза тоски хоботом?А я –в читальне улиц –так часто перелистывал гроба том.Полночьпромокшими пальцами щупаламеняи забитый забор,и с каплями ливня на лысине куполаскакал сумасшедший собор.Я вижу, Христос из иконы бежал,хитона оветренный крайцеловала, плача, слякоть.Кричу кирпичу,слов исступленных вонзаю кинжалв неба распухшего мякоть:«Солнце!Отец мой!Сжалься хоть ты и не мучай!Это тобою пролитая кровь моя льется дорогою дольней.Это душа мояклочьями порванной тучив выжженном небена ржавом кресте колокольни!Время!Хоть ты, хромой богомаз,лик намалюй мойв божницу уродца века!Я одинок, как последний глазу идущего к слепым человека!»
Нате!Через час отсюда в чистый переулоквытечет по человеку ваш обрюзгший жир,а я вам открыл столько стихов шкатулок,я – бесценных слов мот и транжир.Вот вы, мужчина, у вас в усах капустагде-то недокушанных, недоеденных щей;вот вы, женщина, на вас белила густо,вы смотрите устрицей из раковин вещей.Все вы на бабочку поэтиного сердцавзгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.Толпа озвереет, будет тереться,ощетинит ножки стоглавая вошь.А если сегодня мне, грубому гунну,кривляться перед вами не захочется – и вотя захохочу и радостно плюну,плюну в лицо вамя – бесценных слов транжир и мот.
Через час отсюда в чистый переулоквытечет по человеку ваш обрюзгший жир,а я вам открыл столько стихов шкатулок,я – бесценных слов мот и транжир.
Вот вы, мужчина, у вас в усах капустагде-то недокушанных, недоеденных щей;вот вы, женщина, на вас белила густо,вы смотрите устрицей из раковин вещей.
Все вы на бабочку поэтиного сердцавзгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.Толпа озвереет, будет тереться,ощетинит ножки стоглавая вошь.
А если сегодня мне, грубому гунну,кривляться перед вами не захочется – и вотя захохочу и радостно плюну,плюну в лицо вамя – бесценных слов транжир и мот.
Шумики, шумы и шумищиПо эхам городов проносят шумына шепоте подошв и на громах колес,а люди и лошади – это только грумы,следящие линии убегающих кос.Проносят девоньки крохотные шумики.Ящики гула пронесет грузовоз.Рысак прошуршит в сетчатой тунике.Трамвай расплещет перекаты гроз.Все на площадь сквозь туннели пассажейплывут каналами перекрещенных дум,где мордой перекошенный, размалеванный сажейна царство базаров коронован шум.
По эхам городов проносят шумына шепоте подошв и на громах колес,а люди и лошади – это только грумы,следящие линии убегающих кос.
Проносят девоньки крохотные шумики.Ящики гула пронесет грузовоз.Рысак прошуршит в сетчатой тунике.Трамвай расплещет перекаты гроз.
Все на площадь сквозь туннели пассажейплывут каналами перекрещенных дум,где мордой перекошенный, размалеванный сажейна царство базаров коронован шум.
А вы могли бы?Я сразу смазал карту будня,плеснувши краску из стакана;я показал на блюде студнякосые скулы океана.На чешуе жестяной рыбыпрочёл я зовы новых губ.А выноктюрн сыгратьмогли бына флейте водосточных труб?
Я сразу смазал карту будня,плеснувши краску из стакана;я показал на блюде студнякосые скулы океана.На чешуе жестяной рыбыпрочёл я зовы новых губ.А выноктюрн сыгратьмогли бына флейте водосточных труб?
Послушайте!Послушайте!Ведь, если звезды зажигают –значит – это кому-нибудь нужно?Значит – кто-то хочет, чтобы они были?Значит – кто-то называет эти плевочки жемчужиной?И, надрываясьв метелях полуденной пыли,врывается к Богубоится, что опоздал,плачет,целует ему жилистую руку,просит –чтоб обязательно была звезда! –клянется –не перенесет эту беззвездную муку!А послеходит тревожный,но спокойный наружно.Говорит кому-то:«Ведь теперь тебе ничего?Не страшно?Да?!»Послушайте!Ведь, если звездызажигают –значит – это кому-нибудь нужно?Значит – это необходимо,чтобы каждый вечернад крышамизагоралась хоть одна звезда?!
Послушайте!Ведь, если звезды зажигают –значит – это кому-нибудь нужно?Значит – кто-то хочет, чтобы они были?Значит – кто-то называет эти плевочки жемчужиной?
И, надрываясьв метелях полуденной пыли,врывается к Богубоится, что опоздал,плачет,целует ему жилистую руку,просит –чтоб обязательно была звезда! –клянется –не перенесет эту беззвездную муку!А послеходит тревожный,но спокойный наружно.Говорит кому-то:«Ведь теперь тебе ничего?Не страшно?Да?!»Послушайте!Ведь, если звездызажигают –значит – это кому-нибудь нужно?Значит – это необходимо,чтобы каждый вечернад крышамизагоралась хоть одна звезда?!
Адище городаАдище города окна разбилина крохотные, сосущие светами адки.Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,над самым ухом взрывая гудки.А там, под вывеской, где сельди из Керчи –сбитый старикашка шарил очкии заплакал, когда в вечереющем смерчетрамвай с разбега взметнул зрачки.В дырах небоскребов, где горела рудаи железо поездов громоздило лаз –крикнул аэроплан и упал туда,где у раненого солнца вытекал глаз.И тогда уже – скомкав фонарей одеяла –ночь излюбилась, похабна и пьяна,а за солнцами улиц где-то ковыляланикому не нужная, дряблая луна.
Адище города окна разбилина крохотные, сосущие светами адки.Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,над самым ухом взрывая гудки.
А там, под вывеской, где сельди из Керчи –сбитый старикашка шарил очкии заплакал, когда в вечереющем смерчетрамвай с разбега взметнул зрачки.
В дырах небоскребов, где горела рудаи железо поездов громоздило лаз –крикнул аэроплан и упал туда,где у раненого солнца вытекал глаз.
И тогда уже – скомкав фонарей одеяла –ночь излюбилась, похабна и пьяна,а за солнцами улиц где-то ковыляланикому не нужная, дряблая луна.
Скрипка и немножко нервноСкрипка издергалась, упрашивая,и вдруг разревеласьтак по-детски,что барабан не выдержал:«Хорошо, Хорошо, Хорошо!»А сам устал,не дослушал скрипкиной речи,шмыгнул на горящий Кузнецкийи ушел.Оркестр чужо смотрел, каквыплакивалась скрипкабез слов,без такта,и только где-тоглупая тарелкавылязгивала:«Что это?»«Как это?»А когда геликон –меднорожий,потный,крикнул:«Дура,плакса,вытри!» –я встал,шатаясь полез через ноты,сгибающиеся под ужасом пюпитры,зачем-то крикнул:«Боже!»,Бросился на деревянную шею:«Знаете что, скрипка?Мы ужасно похожи:я вот тожеору –а доказать ничего не умею!»Музыканты смеются:«Влип как!Пришел к деревянной невесте!Голова!»А мне – наплевать!Я – хороший.«Знаете что, скрипка?Давайте –будем жить вместе!А?»
Скрипка издергалась, упрашивая,и вдруг разревеласьтак по-детски,что барабан не выдержал:«Хорошо, Хорошо, Хорошо!»А сам устал,не дослушал скрипкиной речи,шмыгнул на горящий Кузнецкийи ушел.Оркестр чужо смотрел, каквыплакивалась скрипкабез слов,без такта,и только где-тоглупая тарелкавылязгивала:«Что это?»
«Как это?»А когда геликон –меднорожий,потный,крикнул:«Дура,плакса,вытри!» –я встал,шатаясь полез через ноты,сгибающиеся под ужасом пюпитры,зачем-то крикнул:«Боже!»,Бросился на деревянную шею:«Знаете что, скрипка?Мы ужасно похожи:я вот тожеору –а доказать ничего не умею!»Музыканты смеются:«Влип как!Пришел к деревянной невесте!Голова!»А мне – наплевать!Я – хороший.«Знаете что, скрипка?Давайте –будем жить вместе!А?»
Облако в штанах. ТетраптихВашу мысль,мечтающую на размягченном мозгу,как выжиревший лакей на засаленной кушетке,буду дразнить об окровавленный сердца лоскут;досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.У меня в душе ни одного седого волоса,и старческой нежности нет в ней!Мир огромив мощью голоса,иду – красивый,двадцатидвухлетний.Нежные!Вы любовь на скрипки ложите.Любовь на литавры ложит грубый.А себя, как я, вывернуть не можете,чтобы были одни сплошные губы!Приходите учиться –из гостиной батистовая,чинная чиновница ангельской лиги.И которая губы спокойно перелистывает,как кухарка страницы поваренной книги.Хотите –буду от мяса бешеный– и, как небо, меняя тона –хотите –буду безукоризненно нежный,не мужчина, а – облако в штанах!Не верю, что есть цветочная НиццаМною опять славословятсямужчины, залежанные, как больница,и женщины, истрепанные, как пословица.
Вашу мысль,мечтающую на размягченном мозгу,как выжиревший лакей на засаленной кушетке,буду дразнить об окровавленный сердца лоскут;досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.
У меня в душе ни одного седого волоса,и старческой нежности нет в ней!Мир огромив мощью голоса,иду – красивый,двадцатидвухлетний.
Нежные!Вы любовь на скрипки ложите.Любовь на литавры ложит грубый.А себя, как я, вывернуть не можете,чтобы были одни сплошные губы!Приходите учиться –из гостиной батистовая,чинная чиновница ангельской лиги.
И которая губы спокойно перелистывает,как кухарка страницы поваренной книги.
Хотите –буду от мяса бешеный– и, как небо, меняя тона –хотите –буду безукоризненно нежный,не мужчина, а – облако в штанах!
Не верю, что есть цветочная НиццаМною опять славословятсямужчины, залежанные, как больница,и женщины, истрепанные, как пословица.
1Вы думаете, это бредит малярия?Это было,было в Одессе.«Приду в четыре», – сказала Мария.Восемь.Девять.Десять.Вот и вечерв ночную жутьушел от окон,хмурый,декабрый.В дряхлую спину хохочут и ржутканделябры.Меня сейчас узнать не могли бы:жилистая громадинастонет,корчится.Что может хотеться этакой глыбе?А глыбе многое хочется!Ведь для себя не важнои то, что бронзовый,и то, что сердце – холодной железкою.Ночью хочется звон свойспрятать в мягкое,в женское.И вот,громадный,горблюсь в окне,плавлю лбом стекло окошечное.Будет любовь или нет?Какая –большая или крошечная?Откуда большая у тела такого:должно быть, маленький,смирный любёночек.Она шарахается автомобильных гудков.Любит звоночки коночек.Еще и еще,уткнувшись дождюлицом в его лицо рябое,жду,обрызганный громом городского прибоя.Полночь, с ножом мечась,догна́ла,зарезала, –вон его!Упал двенадцатый час,как с плахи голова казненного.В стеклах дождинки серыесвылись,гримасу громадили,как будто воют химерыСобора Парижской Богоматери.Проклятая!Что же, и этого не хватит?Скоро криком издерется рот.Слышу:тихо,как больной с кровати,спрыгнул нерв.И вот, –сначала прошелсяедва-едва,потом забегал,взволнованный,четкий.Теперь и он и новые двамечутся отчаянной чечеткой.Рухнула штукатурка в нижнем этаже.Нервы –большие,маленькие,многие! –скачут бешеные,и ужеу нервов подкашиваются ноги!А ночь по комнате тинится и тинится, –из тины не вытянуться отяжелевшему глазуДвери вдруг заляскали,будто у гостиницыне попадает зуб на зуб.Вошла ты,резкая, как «нате!»,муча перчатки замш,сказала:«Знаете –я выхожу замуж».Что ж, выходи́те.Ничего.Покреплюсь.Видите – спокоен как!Как пульспокойника.Помните? Вы говорили:«Джек Лондон,деньги,любовь,страсть», –а я одно видел:вы – Джоконда,которую надо украсть!И украли.Опять влюбленный выйду в игры,огнем озаряя бровей загиб.Что же!И в доме, который выгорел,иногда живут бездомные бродяги!Дразните?«Меньше, чем у нищего копеек,у вас изумрудов безумий».Помните!Погибла Помпея,когда раздразнили Везувий!Эй!Господа!Любителисвятотатств,преступлений,боен, –а самое страшноевидели –лицо мое,когдаяабсолютно спокоен?И чувствую –«я»для меня мало.Кто-то из меня вырывается упрямо.Allo!Кто говорит?Мама?Мама!Ваш сын прекрасно болен!Мама!У него пожар сердца.Скажите сестрам, Люде и Оле, –ему уже некуда деться.Каждое слово,даже шутка,которые изрыгает обгорающим ртом он,выбрасывается, как голая проституткаиз горящего публичного дома.Люди нюхают –запахло жареным!Нагнали каких-то.Блестящие!В касках!Нельзя сапожища!Скажите пожарным:на сердце горящее лезут в ласках.Я сам.Глаза наслезнённые бочками выкачу.Дайте о ребра опереться.Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!Рухнули.Не выскочишь из сердца!На лице обгорающемиз трещины губобугленный поцелуишко броситься вырос.Мама!Петь не могу.У церковки сердца занимается клирос!Обгорелые фигурки слов и чиселиз черепа,как дети из горящего здания.Так с трахсхватиться за небовысилгорящие руки «Лузитании».Трясущимся людямв квартирное тихостоглазое зарево рвется с пристани.Крик последний, –ты хотьо том, что горю, в столетия выстони!
Вы думаете, это бредит малярия?
Это было,было в Одессе.
«Приду в четыре», – сказала Мария.
Восемь.Девять.Десять.
Вот и вечерв ночную жутьушел от окон,хмурый,декабрый.В дряхлую спину хохочут и ржутканделябры.
Меня сейчас узнать не могли бы:жилистая громадинастонет,корчится.Что может хотеться этакой глыбе?А глыбе многое хочется!
Ведь для себя не важнои то, что бронзовый,и то, что сердце – холодной железкою.Ночью хочется звон свойспрятать в мягкое,в женское.
И вот,громадный,горблюсь в окне,плавлю лбом стекло окошечное.Будет любовь или нет?Какая –
большая или крошечная?Откуда большая у тела такого:должно быть, маленький,смирный любёночек.Она шарахается автомобильных гудков.Любит звоночки коночек.
Еще и еще,уткнувшись дождюлицом в его лицо рябое,жду,обрызганный громом городского прибоя.
Полночь, с ножом мечась,догна́ла,зарезала, –вон его!
Упал двенадцатый час,как с плахи голова казненного.
В стеклах дождинки серыесвылись,гримасу громадили,как будто воют химерыСобора Парижской Богоматери.
Проклятая!Что же, и этого не хватит?Скоро криком издерется рот.
Слышу:тихо,как больной с кровати,спрыгнул нерв.И вот, –сначала прошелсяедва-едва,потом забегал,взволнованный,четкий.Теперь и он и новые двамечутся отчаянной чечеткой.
Рухнула штукатурка в нижнем этаже.
Нервы –большие,маленькие,многие! –скачут бешеные,и ужеу нервов подкашиваются ноги!
А ночь по комнате тинится и тинится, –из тины не вытянуться отяжелевшему глазу
Двери вдруг заляскали,будто у гостиницыне попадает зуб на зуб.
Вошла ты,резкая, как «нате!»,муча перчатки замш,сказала:«Знаете –я выхожу замуж».
Что ж, выходи́те.Ничего.Покреплюсь.Видите – спокоен как!Как пульспокойника.
Помните? Вы говорили:«Джек Лондон,деньги,любовь,страсть», –а я одно видел:вы – Джоконда,которую надо украсть!
И украли.
Опять влюбленный выйду в игры,огнем озаряя бровей загиб.Что же!И в доме, который выгорел,иногда живут бездомные бродяги!
Дразните?«Меньше, чем у нищего копеек,у вас изумрудов безумий».Помните!Погибла Помпея,когда раздразнили Везувий!
Эй!Господа!Любителисвятотатств,преступлений,боен, –а самое страшноевидели –лицо мое,когдаяабсолютно спокоен?
И чувствую –«я»для меня мало.Кто-то из меня вырывается упрямо.
Allo!Кто говорит?Мама?Мама!Ваш сын прекрасно болен!Мама!У него пожар сердца.Скажите сестрам, Люде и Оле, –ему уже некуда деться.Каждое слово,даже шутка,которые изрыгает обгорающим ртом он,выбрасывается, как голая проституткаиз горящего публичного дома.
Люди нюхают –запахло жареным!Нагнали каких-то.Блестящие!В касках!Нельзя сапожища!Скажите пожарным:на сердце горящее лезут в ласках.Я сам.Глаза наслезнённые бочками выкачу.Дайте о ребра опереться.Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!Рухнули.Не выскочишь из сердца!
На лице обгорающемиз трещины губобугленный поцелуишко броситься вырос.
Мама!Петь не могу.У церковки сердца занимается клирос!
Обгорелые фигурки слов и чиселиз черепа,как дети из горящего здания.Так с трахсхватиться за небовысилгорящие руки «Лузитании».Трясущимся людямв квартирное тихостоглазое зарево рвется с пристани.Крик последний, –ты хотьо том, что горю, в столетия выстони!
Страницаиз4
СкороКнижный режим