Белая мама
Приближалась Пасха. Эспер Константинович Саксаулов был в смутном, томительном настроении. Началось это, кажется, с того, что у Городищевых его спросили:
– Где вы встречаете праздник?
Саксаулов почему-то замедлил ответом.
Хозяйка, полная дама, близорукая, суетливая, сказала:
– Приходите к нам.
Саксаулову стало досадно – не на барышню ли, которая при словах матери быстро глянула на него и сейчас же опять отвела глаза, продолжая разговор с молодым приват-доцентом?
В Саксаулове маменьки взрослых дочек еще видели жениха, что его раздражало. Он считал себя старым холостяком, – а ему было всего тридцать семь лет. Он резко ответил:
– Благодарю вас. Я всегда провожу эту ночь дома.
Барышня взглянула на него, улыбнулась и спросила:
– С кем?
– Один, – с оттенком удивления в голосе ответил ей Саксаулов.
– Вы – мизантроп, – сказала госпожа Городищева, как-то кисло улыбаясь.
Саксаулов дорожил своею свободой. Порою ему казалось странным, что и он когда-то был близок к женитьбе. Теперь он обжился в своей небольшой, со строгим вкусом убранной квартире, привык к своему камердинеру, пожилому, степенному Федоту, и к его не менее степенной жене Христине, готовившей Саксаулову обед, – и убедил себя, что не женится из верности к своей первой любви. На самом же деле, сердце его холодело от равнодушия, порожденного одинокой, рассеянной жизнью.
У него было независимое состояние, отец и мать его давно умерли, близких родных не было. Он жил уверенно и спокойно, числился при каком-то ведомстве, был близко знаком со всем современным в литературе и искусстве, и эпикурейски пользовался благами жизни, – а сама жизнь казалась ему пустою, бесцельной. Если бы не одна светлая, чистая мечта, порой навещавшая его, он стал бы и совсем холоден, как многие.
Его первая и единственная любовь, закончившаяся до расцвета, заставляла его по вечерам иногда грустно и сладостно размечтаться. Лет пять тому назад встретился он с молодой девушкой, которая произвела на него неизгладимое впечатление. Бледная, нежная, с тонким станом, голубоглазая, светлокудрая, она казалась ему почти неземным созданием, порождением воздуха и тумана, случайно и ненадолго занесенным судьбой в городской шум. Ее движения были медленны; нежный, ясный голос ее звучал слабо, как ропот ручья, плещущего на камни тихие струи.
Саксаулов – случайно ли это было или нет – всегда видел ее в белом платье. Впечатление белого сделалось в нем нераздельным с мыслью об ней. Само имя ее, Тамара, всегда казалось ему белым, как снег на горных вершинах.
Он стал бывать у родителей Тамары. Не раз уже решался он сказать ей те слова, которыми связываются людские судьбы. Но она всегда уклонялась: в глазах отразятся страх и тоска, она встает и уходит. Но что ее страшило? Саксаулов читал на ее лице признаки девственной любви: глаза ее оживлялись, когда он входил, и легкий румянец разливался по ее щекам.
Но вот в один, вечно памятный для него, вечер она выслушала его. Была ранняя весна. Еще недавно вскрылись реки, и нежным зеленым пухом одевались деревья. В городской квартире Тамара и Саксаулов сидели у открытого окна над Невой. Не заботясь о том, что и как скажет, он говорил нежные, страшные ей слова. Она побледнела, как-то неопределенно и слабо улыбнулась, и встала. Ее тонкая рука трепетала на резной спинке стула.
– Завтра, – тихо сказала Тамара, и вышла.
Саксаулов долго, с напряженным ожиданием, смотрел на дверь, за которой скрылась Тамара. Голова у него кружилась. Ветка белой сирени бросилась ему в глаза, – он зачем-то взял ее с собой, и ушел, не простившись с хозяевами.
Ночью он не мог заснуть. Он стоял у окна, смотрел в темные, потом опять к утру просветлевшие, уличные дали, улыбался, и сжимал белую ветку сирени. Когда стало светло, он заметил, что пол в его комнате усеян белыми лепестками сирени. Это показалось Саксаулову смешным и наивным. На его ночные волнения пахнуло холодком. Он принял ванну, почувствовал себя почти уравновешенным, и поехал к Тамаре.
Ему сказали, что она больна – где-то простудилась. И уже никогда больше Саксаулов не видел ее: через две недели она умерла. Он не пошел на ее погребение. Ее смерть оставила его почти спокойным, – и уже не мог он понять, любил ли ее, или то было краткое, преходящее обаяние.
Иногда по вечерам он мечтал о ней, потом она стала забываться; и портрета ее у Саксаулова не было. Только через несколько лет, в прошлом году, весной, ему напомнила Тамару ветка белой сирени в окне гастрономического магазина, грустно бесприютная среди обжорной роскоши. И с этой поры полюбил он снова вспоминать по вечерам Тамару.
Теперь, уходя от Городищевых, он робко подумал:
«Она придет христосоваться».
Чувство страха и одиночества так больно охватило его, что он подумал:
«Не жениться ли, чтобы не быть одному в святые, таинственные ночи?»
Валерия Михайловна – так звали барышню Городищевых – вспомнилась. Она не красавица, но одета всегда удивительно к лицу. К Саксаулову она, по-видимому, расположена, и вряд ли откажет ему, если он посватается.
На улице шум и толпа рассеяли его, и мысли о девице Городищевой приняли обычный иронический оттенок. И может ли он для кого-нибудь изменить памяти Тамары? Все в мире представилось ему столь пошлым и мелким, что ему захотелось, чтобы Тамара, – и только она одна, – пришла к нему христосоваться.
«Но, – подумал он, – она опять будет смотреть с ожиданием. Белая, нежная Тамара, чего же она хочет? Ее нежные губы поцелуют ли меня?»
Тоскливо мечтая о Тамаре, Саксаулов бродил по улицам, смотрел на лица прохожих, – и неприятны ему были грубые лица взрослых. Он припомнил, что ему не с кем будет радостно и любовно похристосоваться. Будет много поцелуев в первый день, – грубые губы, колючие бороды, винный запах.
Уж если целовать кого-нибудь, так это детей. Детские лица стали милы Саксаулову.
Он долго ходил, устал, и вошел в церковную ограду на шумной улице. Бледный мальчик, сидевший на скамейке, испуганно глянул на Саксаулова, и тотчас же опять принялся неподвижно смотреть перед собой. Его голубые глаза были печальны и нежны, как у Тамары. Он был такой маленький, что ноги его торчали вперед со скамейки.
Саксаулов сел рядом с ним, и с жалостливым любопытством стал его рассматривать. Было в этом одиноком мальчугане что-то радостно напоминающее и волнующее. А на взгляд это был самый обыкновенный мальчишка: отрепанная одежда, белая меховая шапчонка на светловолосой голове, на ногах изношенные грязные сапоги.
Он долго сидел на скамейке, и вдруг встал, и тоскливо пискнул. Он побежал из ворот по улице, потом остановился, метнулся в другую сторону, и опять остановился. Видно было, что он не знает, куда идти. Он заплакал, тихо, без крика, роняя крупные слезы. Собралась толпа. Пришел городовой. Мальчика стали расспрашивать, где он живет.
– Глюхов дом, – лепетал мальчуган, еще не ясно, по младенчески, произнося слова.
Но улицы мальчик не знал, и только повторял:
– Глюхов дом.
Городовой, молодой и веселый, подумал, и решил, что такого дома поблизости нет.
– Ну, а у кого ты живешь? – спросил угрюмый мастеровой, – отец-то у тебя кто?
– Отца нет, – отвечал мальчик, обводя толпу заплаканными глазами.
– Отца нет, такое дело, – серьезно сказал мастеровой, и покачал головою. – Ну, а мать кто?
– Мама есть, – сказал мальчик.
– Как же ее зовут?
– Мама, – сказал мальчик, подумал и прибавил: – черная мама.
Кто-то в толпе засмеялся.
– Черная? Что ж, фамилия такая? – догадывался угрюмый мастеровой.
– Прежде белая была мама, а теперь черная, – рассказывал мальчик.
– Ну, брат, тебя не разберешь, – решил городовой. – Надо в участок свести. Там справятся по телефону.
Он подошел к воротам, и позвонил. В это время, завидев городового, дворник с метлой в руках уже выходил из ворот. Городовой велел ему вести мальчика в участок. Но мальчик вдруг словно надумал что-то, и крикнул:
– Ну, пустите, сам найду!
Он, может быть, испугался дворниковой метлы, может быть, и в самом деле что-то припомнил, – только так побежал, что Саксаулов чуть не потерял его из вида. Но скоро мальчик пошел тише. Он колесил по улицам, перебегая с одной стороны на другую, отыскивая и не находя своего дома. Саксаулов шел за ним молча. Он не умел разговаривать с детьми.
Наконец мальчик устал. Он остановился у фонаря, прислонясь плечом к столбу. На глазах его сверкали слезинки.
– Милый мальчик, – заговорил Саксаулов, – что же ты, еще не нашел?
Мальчик молча посмотрел на него грустными, кроткими глазами, – и вдруг Саксаулов понял, что заставляло его так неотступно следить за мальчиком. Во взоре и в лице маленького скитальца было что-то, придававшее ему необычайное сходство с Тамарой.
– Милый, как тебя зовут? – взволнованно и нежно спросил Саксаулов.
– Леша, – сказал мальчик.
– Что же ты, милый Леша, живешь с мамой?
– С мамой. Только это – черная мама, а прежде белая мама была.
Саксаулов догадался, что черная была мачеха.
– Как же это ты заблудился? – спросил он.
– А мы шли с мамой, все шли. Она велела сидеть и ждать, а сама пошла. А мне стало страшно.
– Кто же твоя мама?
– Мама? Она такая черная и сердитая.
– А чем она занимается?
Мальчик подумал.
– Кофей пьет, – сказал он.
– Ну, а еще что?
– Еще с жильцами ругается, – подумав, ответил Леша.
– А белая мама где?
– Ее унесли. Положили в гроб, и унесли. И папу унесли.
Мальчик показал рукой куда-то вдаль, и заплакал.
«Что же с ним делать?» – подумал Саксаулов.
Но вдруг мальчуган опять побежал. Через несколько поворотов он пошел потише. Саксаулов опять догнал его. Лицо мальчика изображало странную смесь радости и боязни.
– Вот Глюхов дом, – сказал он Саксаулову, показывая на пятиэтажную уродливую громадину.
В это время из ворот «Глюхова дома» показалась черноволосая, черноглазая баба в черном платье и черном платке с белыми горошинами. Мальчик боязливо сжался.
– Мама, – шепнул он.
Мачеха увидела его, и удивилась.
– Ты зачем здесь, постреленок! – закричала она. – Велено тебе было сидеть на скамейке. Зачем сошел?
Кажется, она собиралась тут же прибить мальчика. Но, заметив, что на них смотрит какой-то барин, очень строгий и важный с виду, она заговорила помягче:
– Я только отошла на полчаса, а он и побежал. С ног сбилась, искавши, пострел этакий! Сердце не на месте!
Она захватила в свою широкую лапищу крохотную ручонку ребенка, и потащила его во двор. Саксаулов заметил номер дома и название улицы, и пошел домой.
Саксаулов любил слушать рассудительные речи Федота. Вернувшись домой, он рассказал ему про Лешу.
– Это она его нарочно, – решил Федот. – Ведь який яд – баба! Экую даль от дома отвела!
– Зачем же ей это? – спросил Саксаулов.
– Как сказать! Известно, глупая баба, – думает: заблудится мальчонка на улице, всячески, не оставят, – может, кто и возьмет. Известно, мачеха. Что ей, нежалимое дитятко.
Саксаулову не верилось. Он сказал:
– Да ведь полиция нашла бы ее!
– Известно, нашла бы, – ну, а между прочим, она, может быть, и совсем из города уедет, ищи тогда.
Саксаулов усмехнулся.
«Положительно, – подумал он, – моему бы Федоту быть судебным следователем».
Вечером, сидя перед лампою за книгой, он задремал. Пригрезилась Тамара, – нежная, белая, – пришла и села рядом. Лицо ее было удивительно похоже на Лешино лицо. Она смотрела неотступно, настоятельно, и чего-то ждала. Томительно было Саксаулову видеть ее светлые, молящие глаза, и не знать, чего она хочет. Он быстро поднялся, и подошел к тому креслу, где показалось ему, что сидит Тамара. Остановясь перед нею, он громко и страстно спросил:
– Чего же ты хочешь? Скажи.
Но ее уже не было.
«Только приснилась», – грустно подумал Саксаулов.
На другой день, выходя с академической выставки, Саксаулов встретил Городищевых. Он рассказал барышне о Леше.
– Бедный мальчик, – тихо сказала Валерия Михайловна, – мачеха его просто сбыть с рук хочет.
– Это еще не доказано, – ответил Саксаулов.
Ему было досадно, что все, и Федот, и барышня, так трагически смотрят на этот простой случай.
– Это очевидно, – горячо говорила Валерия Михайловна. – Отца нет, мальчик у мачехи, он ее стесняет. Не сбудет добром – совсем изведет.
– Вы слишком мрачно смотрите, – с усмешкой сказал Саксаулов.
– Вот вам бы взять его к себе, – посоветовала Валерия Михайловна.
– Мне? – с удивлением переспросил Саксаулов.
– Живете вы один, – настойчиво продолжала Валерия Михайловна, – никого у вас нет. Сделайте доброе дело на Пасху! Хоть похристосоваться с кем будет.
– Помилуйте, Валерия Михайловна, где же мне возиться с ребенком?
– Возьмите бонну. Сама судьба вам его посылает.
Саксаулов с удивлением и невольной нежностью смотрел на раскрасневшееся, оживленное лицо барышни.
Когда вечером ему опять пригрезилась Тамара, ему уже казалось, что он знает ее волю. И вот в тишине его комнаты словно прозвучали тихие слова:
«Сделай, как она сказала!»
Саксаулов радостно встал, и провел рукой по дремотным глазам. Он увидел на столе ветку белой сирени, и удивился. Откуда она? Или Тамара оставила ее, как знак своей воли?
И он подумал вдруг, что, женившись на барышне Городищевой и взяв к себе Лешу, он исполнит желание Тамары. Он радостно вдыхал нежный аромат сирени.
Вдруг вспомнил он, что сам купил сегодня эту ветку. Но сейчас же подумал:
«Это ничего не значит, что сам: и в том, что захотел ее купить, и в том, что теперь забыл об этом, есть указание».
Наутро он отправился за Лешей. Мальчик встретился ему в воротах, и показал свою квартиру. Лешина черная мама пила кофе, и ругалась со своим красноносым жильцом. От нее вот что узнал Саксаулов о Леше.
Мальчик остался от матери по третьему году. Отец женился на этой черной бабе, а через год и сам умер. У черной, Ирины Ивановны, есть свой годовалый сын. Она собирается замуж. Свадьба на днях, и сейчас же после венца уедут «в провинцию». Леша ей чужой, и совсем не нужен.
– Отдайте его мне, – предложил Саксаулов.
– Сделайте ваше одолжение, – со злобной радостью сказала Ирина Ивановна.
Потом, помолчав, прибавила:
– Только за одежду заплатите.
И вот Леша водворился у Саксаулова. Барышня Городищева принимала участие в поисках бонны и в других подробностях в устройстве Леши. Пришлось ей побывать и в квартире Саксаулова. В этих заботах она показалась Саксаулову совсем иной. Словно ему открылась дверь в ее душу. Глаза ее стали лучисты и нежны, и вся она прониклась почти той же тихостью, какой веяло от Тамары.
Лешины рассказы о белой маме умилили Федота и его жену. В страстную субботу, укладывая его спать, они повесили над его изголовьем белое сахарное яичко.
– Это от белой мамы – сказала Христина, – только ты, голубчик, его не трогай! Его нельзя трогать, пока Боженька не воскреснет, и в колокола не зазвонят.
Леша послушно улегся. Долго смотрел он на радостное яичко, – наконец заснул.
А Саксаулов в этот вечер сидел дома один. Незадолго до полуночи непобедимая дрема опять сомкнула его глаза, – и он обрадовался, что увидит сейчас Тамару.
И вот она пришла, вся белая, радостная, принося с собой далекие радостные звуки благовеста. Нежно улыбаясь, она склонилась над ним, и – несказанная радость! – на губах своих почувствовал Саксаулов нежное прикосновение. Нежный голос тихо сказал:
– Христос воскресе!
Не открывая глаз, Саксаулов протянул руки, и обнял нежное, тонкое тело. Это Леша взобрался к нему на колени и христосовался.
Благовест разбудил мальчика. Он схватил белое яйцо и побежал к Саксаулову.
Саксаулов проснулся. Леша смеялся и показывал белое яйцо.
– Белая мама прислала, – лепетал он, – а я тебе даю, а ты дай тете Валерии.
– Хорошо, милый, так я и сделаю, – сказал Саксаулов.
Он уложил Лешу спать, а сам поехал к Валерии Михайловне с Лешиным белым яичком – подарком от белой мамы, который казался ему в эти минуты Тамариным даром.