6
Ночь отчаяния поглотила меня, ибо я встретил своего бога, а он оказался не кем иным, как Принцем Безумия! Даже в своей лучшей форме я не мог бы исполнить его поручение, а ведь сейчас я находился в плачевном состоянии, приняв столько мучений от рук Единственного. Полуслепой, полуглухой, окровавленный, я видел перед собой только неудачу и неминуемую гибель. Я припал к решетке, продев руки сквозь прутья, и зарыдал как никогда в жизни.
Как же мне спастись? Я был слишком толст, чтобы протиснуться сквозь бойницы, и слишком искалечен, чтобы взобраться по базальтовой скале. Но даже если бы и то и другое было возможно, все равно меня сразу поймали бы из-за моей неуклюжести. Мой бог задал мне непосильную задачу, и теперь мне предстояло попасть к его личному врагу на вечные невыносимые мучения. Я проклял имя Келемвара, ревнивого труса, пресмыкающегося в своем городе костей, где он прятался от Кайрикова гнева, вымещая свою ненависть на беспомощных душах вроде меня. Я также проклял Единственного, ибо в своем горе я верил, что он потерял «Кайринишад» из-за собственной глупости и что если я отказался от своей веры после стольких мучений, то в этом больше его вины, чем моей. Сейчас я в этом глубоко раскаиваюсь и привожу здесь свой мысли, чтобы доказать абсолютную правдивость моего повествования.
Наконец за воротами раздался лязг, и открылась маленькая дверца, откуда выглянули двое монахов. Оба были одеты для битвы – стальные шлемы на головах, фиолетовые рясы, под которыми проступали массивные кольчуги.
– Мухтар! – воскликнул один из них. Охранники Нижних Ворот называли меня Мухтар-безумец. За все годы, проведенные у стен Кэндлкипа, я ни разу не назвал им своего настоящего имени, зная, что так поступают все хорошие лазутчики.
– Надо же! Что с тобой приключилось?
Я не видел причин лгать.
– Меня боднул бык.
– Ага, и, судя по твоему виду, потоптал хорошенько, – заметил один из монахов, которого звали Эйджнор. – Но Хранитель считает, что наш враг затевает какое-то коварство. Мы не можем открыть тебе ворота, Мухтар.
Я кивнул, так как не ожидал ничего другого. Более того, меня удивило, что они сразу меня не прибили, но, наверное, они просто не знали, что именно я выдал калифу местонахождение священного тома.
– Посмотри на него, Эйджнор, – произнес второй монах, которого, как я знал, звали Пилиас. – Он сейчас окочурится!
– У нас есть приказ.
– Давай приподнимем решетку, пусть он проползет под ней. Что может случиться? Тут на расстоянии полета стрелы нет ни одного приверженца Кайрика!
– Вспомни, что рассказывал Хранитель о деревянных конях.
– Улронт слишком увлекается эпосом, – ответил Пилиас. – Зато я помню, что Мухтар мой друг.
– Друг?
Его утверждение удивило меня не меньше, чем Эйджнора. Пилиас не раз выказывал по отношению ко мне доброту, но мы никогда с ним не беседовали так, как я привык беседовать с друзьями в Калимшане: для нас привычными темами служили успехи друг друга и важные знакомства. Тем не менее, я не стал противоречить Пилиасу, почувствовав искренность его слов и предполагая, что это мне только на руку.
Пилиас помолчал немного, затем повторил:
– Да, Мухтар мой друг, мы часто делили краюху хлеба, и если не с этого начинается дружба, тогда с чего же?
С этими словами он отступил назад и исчез из виду. Эйджнор сразу за ним последовал.
– Что ты такое задумал?
– Хочу поднять решетку.
Клянусь, ответ Пилиаса заставил мое сердце застучать, как копыта того быка, что меня боднул. Вот уж никак не предполагал, что попаду в крепость, просто постучав в решетку! Раздобыть «Кайринишад» все еще казалось мне невозможным делом, так как книгу наверняка хорошо охраняют, но, возможно, встреча с Келемваром на какое-то время откладывалась, если кто-нибудь из лекарей цитадели займется моими ранами.
– Не беспокойся, Эйджнор, – сказал Пилиас. (Я едва мог слышать обоих, так как они успели скрыться в темноте туннеля.) – Я возьму вину на себя, если брат Ристо выразит недовольство.
– Не сомневайся, выразит, – буркнул Эйджнор, – Не забывай, что у твоего друга Мухтара прозвище безумец, а Кайрик у нас и есть Князь Безумия.
До меня не донеслось никаких звуков, – видимо, слова Эйджнора возымели действие.
– Ну, что ты теперь думаешь? – поинтересовался Эйджнор. – Опять скажешь, что Улронт слишком много эпоса читает?
Я должен был что-то предпринять, иначе меня ждало поражение.
– Пилиас, Эйджнор прав, – закричал я. – Ты не должен открывать ворота. На равнине я встретил Кайрика. Именно он сотворил со мной такое!
– Что? – Пилиас и Эйджнор мгновенно вернулись к дверце в воротах и оглядели мое окровавленное тело, – Это сделал Кайрик?
– Он меня, конечно, не бодал, но все остальное его рук дело. – Среди многих прочих вещей, которым меня
обучил отец, была привычка всегда говорить правду, если, конечно, от этого не страдает, дело. – От первого его удара у меня закрылся глаз. Когда он напал во второй раз, то сделал это. – Я поднял подбородок, демонстрируя кровавые борозды на шее. – А в третий раз, когда он ударил меня, то я оглох на одно ухо.
– Да сколько же раз он на тебя нападал? – ужаснулся Пилиас.
– Эти три раза были самые худшие, хотя он еще хватал меня за плечи, вонзаясь пальцами прямо до костей. Уверен, одних этих ран будет достаточно, чтобы меня убить. – Я говорил тихо, постанывая, чтобы показаться слабым. На самом деле ни мои силы, ни боль не уменьшились после того, как Единственный влил в мой рот мерзкую жидкость.
– Я всего лишь нищий, и у меня в этой жизни есть только одна вещь. – Я сунул руку за пазуху и вынул маленький кинжал, который всегда ношу с собой. – Вот почему Кайрик захотел меня убить. Когда держишь в руке этот кинжал, с тобой говорят боги.
Я наклонил голову, словно прислушиваясь к кому-то даже в эту секунду, – не забывайте, что они прозвали меня Мухтар-безумец, – после чего просунул нож сквозь решетку.
– Я хочу, чтобы он был у тебя, мой друг.
Пилиас тут же выскочил из дверцы. Раздался оглушительный лязг, и решетка приподнялась на высоту трех ладоней. Я выпустил из рук переплетенные прутья и свалился в грязь. Это не было притворством с моей стороны: я так опьянел от своего везения, что не удержался на ногах. Пилиас самолично прополз под железными пиками и затащил меня под темный свод. Так я впервые в жизни оказался за воротами Кэндлкипа.
Пилиас и еще один монах уложили меня на носилки и понесли в темноту, оставив Эйджнора и остальных часовых опускать на место решетку, охраняя ворота от Кайрика. Вскоре мы вышли из туннеля на лунный свет, и я увидел, что за время пути мы успели взобраться на небольшую высоту, откуда, чуть повернув голову, я мог разглядеть всю равнину. Холм, где погибли высокочтимый Гарун и его смертоносное высочество Джаббар, возвышался в тысяче шагов от Кэндлкипа, на него опять слетелись предвестники Келемвара, полностью скрыв его своим черным оперением. А дальше раскинулись просторы, поросшие высокой травой, которая колыхалась, как морские волны, – у меня даже голова закружилась.
Тропа была узкой и крутой, с множеством резких поворотов. Но мои носильщики, не обращая на это внимания, двигались довольно быстро, причем без помощи фонарей или какого-то другого освещения, если не считать луны. Им приходилось совершать этот путь бессчетное количество раз, поэтому они могли взобраться по тропе даже ночью, такой же черной, как душа Темного Солнца. Зато я ни разу не бывал на этой тропе, так что выпучил левый глаз, увидев, какая пропасть зияет за краем носилок. Мы взбирались все выше и выше, и я уже не мог выносить зрелища удалявшейся земли. Я закрыл глаз, но непрекращающаяся качка только подтвердила мое подозрение, что мне грозит опасность соскользнуть вниз.
Езда на носилках не способствовала заживлению ран. Постоянная качка только вызвала головокружение и тошноту, так что рана в животе горела холодным огнем. Но боль каким-то образом придала мне силы, чего раньше со мной никогда не случалось; чем больше я страдал, тем сильнее испытывал прилив энергии. Я мог бы слезть с носилок и самостоятельно взобраться по тропе, если бы не нужно было притворяться умирающим безумцем.
Мы обогнули скалу и какое-то время шли над бушующим Морем Мечей. Когда, наконец, мы взобрались на плато, у меня побелели костяшки пальцев – с такой силой я сжимал края носилок. Затем я заметил вдалеке мерцающие огни Берегоста и понял, что доживу до утра. Это предчувствие мало меня утешило, так как с рассветом начинался суд над Кайриком, да и надо мною тоже.
У меня появился соблазн отдаться на милость кого-нибудь из богов, имевших в Кэндлкипе храмы, и таким образом избежать наказания Кайрика. Но все равно из этого ничего не вышло бы. Я ведь не был ни ученым, ни мудрецом и поэтому не смог бы убедить Огма забыть о моем прошлом. То же самое относилось и к другим богам – покровителям здешних Церквей. Я, конечно, умею писать, но почерк у меня такой ужасный, что к нему сначала нужно привыкнуть, поэтому Денэр не взял бы меня под свое крыло; и Милил поступил бы так же, ибо верблюд в брачный период ревет красивее, чем я пою; а Гонд просто рассмеялся бы, увидев мои руки, мягкие и неловкие, не способные ничего построить, кроме столбиков монет. Видя, что мне не удастся провести Кайрика, я смирился с судьбой, молясь только о том, чтобы встретить свой смертный час как можно позже.
Наконец мы подошли к стене, сложенной из камня. Обогнув поворот, мы оказались в маленьком дворике, примостившемся сбоку скалы, как орлиное гнездо. С трех сторон там ничего не было, кроме тьмы и ветра, а с четвертой возносились вверх ворота, утыканные острыми зубьями железной решетки, спускавшейся из-под сводчатого потолка. Все бойницы сторожевого поста ощетинились стрелами, из этих смертоносных щелей тянуло тяжелым запахом кипящего масла.
Пилиас и его помощник отволокли меня к воротам и остановились. Я уставился на острые зубья огромной решетки. В стене было вырублено окошко, забранное маленькой решеткой, которая клацнула при нашем приближении, и оттуда раздался голос:
– Пилиас, что ты там приволок?
– Мухтара-безумца, – ответил мой друг. – Он опасно ранен, ему нужен лекарь.
– Только не во время моего дежурства! – последовал ответ. – Что с тобой случилось? Ты ведь слышал приказ Хранителя!
– Да, но ты не слышал, что случилось с Мухтаром. На него напал Нечестивец. – Кайрик?
– Кто же еще? – Пилиас двинулся вперед, направляя носилки в темный угол. – Почему бы тебе не позвать брата Ристо? Уверен, что и ему, и Хранителю захочется переговорить с Мухтаром.
Железная решетка захлопнулась, и мы еще долго ждали в тени арки. Я чувствовал, что за мной из темноты следят множество глаз, слышал тихие голоса, доносящиеся из бойниц. Я вовсю стонал и вскрикивал, чтобы они убедились, насколько серьезны мои раны, и не подумали, будто я способен причинить кому-то вред. Сейчас, когда я оказался так близко к цели, в моей душе затеплилась надежда, что, может быть, я отыщу «Кайринишад», а отыскав, заполучу священный том и ускользну от пыток, ожидавших меня в Городе Мертвых, – но эта надежда была еще слабее первой. Глупо, конечно, было на что-то надеяться, но обреченный в отчаянии хватается и за соломинку.
Прошло время, за воротами раздалось слабое бормотание, вскоре переросшее в назойливый гул– Похожее жужжание я много раз слышал во дворце у калифа, поэтому сразу понял, что сюда направляется со своей свитой Улронт, Хранитель Томов. Я приготовился произносить льстивые речи, так как из разговоров монахов давным-давно понял, что он очень высокого о себе мнения и ценит тех, кто считает так же.
По другую сторону ворот раздались два глухих стука, после чего распахнулась боковая маленькая дверца, и в нос мне ударил неприятный запах. Слабый запах, но в то же время настолько гнилостный, что мне показалось, будто он идет из разрытой могилы. Я немало удивился этому обстоятельству, зная, что все монахи очень чистоплотны и аккуратны.
Пилиас взялся за поручни носилок поудобнее и пятясь начал проходить в боковую дверцу. Ему пришлось склониться в три погибели, чтобы не удариться головой, так как вход был сконструирован таким образом, что в него можно было пробраться только ползком. Как только я оказался по другую сторону стены, нас окружила целая толпа, пригвоздившая помощника Пилиаса к воротам. Толпа состояла не только из монахов, но и из воинов многочисленных отрядов, пришедших на подмогу Кэндлкипу. Я узнал всего несколько знаков отличия: в толпе мелькали Огненные Кулаки, Адские всадники Элтуреля, Тихий Дождь и кое-кто еще менее значимый.
Я также узнал женщину в черной вуали, которую заметил еще утром, когда она пролетала на гиппогрифе, оглядывая равнину подведенными тушью глазами. Под ее пристальным, немигающим взглядом я чрезвычайно разволновался, так как решил, что она вполне может оказаться Истинно Верующей, посланной, чтобы следить за мной. Но потом я увидел, что она носит булавку в виде серебряной арфы внутри полумесяца и сразу понял, что передо мной одна из Арфисток – член банды любопытных глупцов, рассылающих во все концы света своих агентов, чтобы те вмешивались в чужие дела.
Был в толпе и охранник «Кайринишада», воин, который чуть не убил меня той ночью, когда привез в крепость книгу. Из всех солдат, собравшихся у ворот, только на нем был полный комплект доспехов, включая перчатки с крагами и наголенники. Я сразу понял, что он меня узнал – сейчас забрало его было поднято и он яростно хмурился.
Из толпы вышел бородатый монах в коричневой рясе и указал на мою голову блестящим черным скипетром. Я отвел взгляд, зная, что передо мной Ристо, хранитель ворот. Я и раньше старался держаться от него подальше, когда он приходил проверять Нижние Ворота.
Лекарь сунул палец в мою рану на животе и принялся грубо в ней копаться, стараясь, несомненно, заслужить благосклонность Улронта. Меня скрутила обжигающая боль, и я наверняка свалился бы с носилок, если бы не Теторил и Ристо, которые удержали меня на месте. Лекарь произнес какое-то слово, и то, что он положил мне в живот, взорвалось. Оно прошлось по моему телу, как огненный демон, поджигая пламенем адской боли каждую рану, нанесенную Кайриком. Все перед глазами окрасилось в красный цвет и погрузилось в тишину. Я почувствовал, что куда-то падаю.
Не могу сказать, когда закончилось падение. Я открыл левый глаз оттого, что лекарь хлестал меня по лицу и кричал мне прямо в здоровое ухо. Оказалось, что я все еще лежу на носилках, а вокруг плотной стеной стоит та же самая толпа. Голова по-прежнему гудела, лицо, как и раньше, болело, шею и плечи все еще жгло тем же самым огнем – но боль в животе прошла. Осталась только онемелость, словно лекарь заткнул рану пробкой. Плоть вокруг раны была чувствительной, а впрочем, болело не сильнее, чем когда тебя лягнет взбесившийся верблюд.
– Он очнулся. – Похоже, лекарь испытал большее облегчение, чем я.
Я заметил, что легкое зловоние, которое я унюхал перед воротами, усилилось, хотя его источник был не здесь.
Надо мной нависло лицо Улронта.
– Больше так не делай. (Я так и не понял, кому адресовались эти слова Хранителя – то ли мне, то ли лекарю.) Мне нужно узнать подробности этой его встречи с Кайриком.
– Как пожелаешь, Хранитель Мудрости, – ответил жрец.
– Как получилось, что ты выжил? – строго спросил Улронт.
– Я тут ни при чем, уверяю тебя. – Как тогда, у Нижних Ворот, я говорил совершеннейшую правду. – Когда Кайрик не смог найти того, что искал, ему наскучила игра, и он оставил меня мучиться.
Улронт прищурился:
– И что же он искал?
Я посмотрел на Пилиаса. Я много лет притворялся сумасшедшим и теперь понял, что лучше всего разыграть сомнение.
– Выкладывай, – велел Пилиас. – Улронту можно доверять.
Я и без его совета знал, что делать, а потому, кивнув, оглядел толпу и нахмурился, словно не желая говорить в присутствии стольких свидетелей, после чего знаком показал, чтобы Хранитель наклонился к моим губам. Когда он так и сделал, я произнес:
– Он хочет заполучить мой кинжальчик.
– Кинжальчик? – Улронт попятился от носилок.
– Тебе нечего бояться, Хранитель, – сказал Пилиас. – Он отдал мне нож на хранение.
Улронт нахмурился, и я понял, что Пилиас совершил глупую ошибку, указав на то, что старший монах испытывает страх. С этой минуты и впредь жизнь моего друга в Кэндлкипе должна была осложниться.
Хранитель снова шагнул к носилкам, и, когда заговорил, по его тону можно было понять, что он потерял всякий интерес к моей истории.
– Итак, зачем богу мог понадобиться кинжальчик нищего?
Тут я понял, что мне позволят остаться в крепости на ночь, так как Улронт посчитал меня никчемным попрошайкой и не станет утруждать своих людей приказом, чтобы те открыли ворота и вышвырнули меня прочь. Стремясь упрочить это впечатление, я оглядел людей, собравшихся вокруг носилок, и вновь подал знак Хранителю, что, мол, хочу пошептать ему на ухо. Но тому надоело наклоняться.
– Можешь говорить спокойно. Ты среди друзей.
Я снова нахмурился, и снова Пилиас кивнул. Тогда я тихо произнес:
– Кинжальчик волшебный. Когда держишь его в руке, с тобою говорят боги.
В толпе захихикали, но как-то не очень весело. Люди знали, что боги приглядывают за этим местом и иногда проявляют себя самым странным образом. Почему бы какому-то божеству и не заговорить с помощью кинжала? Улронт вопросительно посмотрел на Пилиаса.
– …Э-э… со мной не сработало, Хранитель.
– Ладно. – Улронт вновь повернулся ко мне. – Если Кайрику понадобился кинжал, каким образом простой нищий смог помешать ему?
– Я спрятал его. – Воистину, пока все складывалось наилучшим образом. – Под одеждой.
– И Кайрик попался на эту уловку?
– Попался, – ответил я. – Он ведь оставил меня в покое.
– Понятно. – Улронт закатил глаза, а потом хмуро посмотрел на Пилиаса. – В следующий раз, брат, не будь таким наивным.
– Он вовсе не наивен, Хранитель, – вступил в разговор лекарь. – Не знаю, что там случилось с этим нищим, но о своих ранах он говорит правду.
– Как это? – Хранитель «Кайринишада», задавший вопрос, с поразительным проворством оказался рядом со жрецом. – Что ты хочешь этим сказать?
– Взгляни сюда. – Лекарь указал на мой живот. Сквозь порванную окровавленную рубаху было видно, что ужасная дырка на моем животе успела затянуться как по волшебству. – Это самая тяжелая из его ран, но она почти полностью исчезла, А вот в остальных случаях магия Огма оказалась бессильной.
– Да хранит нас Переплетчик! – прошипел Улронт. Хранитель попятился на несколько шагов вместе с остальной толпой. Рядом с носилками остались только Теторил, жрец, воин, Арфистка и мои носильщики. Вид у всех был обеспокоенный. – Значит, он испытал Прикосновение?
– Какое такое Прикосновение? – поинтересовалась Арфистка.
– Я настолько близок к Огму, что мои руки приобрели чудодейственную силу, – объяснил жрец. – Я смог бы поднять этого человека из мертвых, но я не способен залечить его раны. Он испытал Прикосновение чего-то всесильного… и очень порочного. Вот почему магия Переплетчика не подействовала.
– Не только поэтому. Наверняка он один из Преданных Кайрика! – Хранитель «Кайринишада» схватил меня за пояс и поднял с носилок. – Мы должны немедленно от него избавиться!
Он нырнул в боковую дверцу, и я сразу понял, что он намерен сделать. Изловчившись, я уперся руками в края прохода и не отпускал, хотя чувствовал, что ногти вырываются с мясом.
– Всемилостивейший Хранитель, умоляю, не позволь ему швырнуть меня в пропасть!
Лекарь, и его помощники кинулись мне на помощь: схватили меня за плечи и принялись тянуть обратно на дворик, но мой похититель крепко держал меня за ноги и тянул сквозь дверной проем.
– Гвидион! – закричал Теторил. – Прекрати немедленно!
– Этот нищий уже пытался однажды украсть книгу!
– Книгу? – заверещал я. – Да я даже не умею читать!
Пилиас вывернул большой палец Гвидиону, и воин тут же меня отпустил. Жрец с помощником повалились на землю, а я упал прямо на них. Мы все трое так и лежали, пока Теторил и Пилиас не загородили нас от охранника.
– Гвидион, ты здесь гость, – произнес Первый Чтец. – Если ты не можешь это запомнить, то тебя попросят уйти!
Тут вперед выступил Улронт, всегда готовый защитить свои полномочия.
– Это решать мне.
– Прошу прощения. – Теторил посторонился, освобождая место для Улронта, но все же не спускал глаз с Гвидиона. – Я просто хотел напомнить об этом Гвидиону, пока он не швырнул Мухтара вниз, лишив тебя возможности с ним побеседовать.
– Побеседовать? – Улронт нахмурился.
– Ты с самого начала был прав, как доказали раны нищего, – ответил Теторил. – Кайрик действительно бродит перед крепостью, и только Мухтар может рассказать нам, что он там делает.
Сердце у меня упало в пятки, ведь я уже все им рассказал о Кайрике, что мог. Не зря, видно, говорили, что ревность сделала из Улронта отличного инквизитора. Он мрачно кивнул, принимая совет Теторила, и повернулся, чтобы взглянуть на меня. Я сразу понял, что проведу всю ночь в компании Хранителя, не имея ни малейшего шанса отыскать «Кайринишад».
К счастью, калиф никогда не гнал с улиц своего города сумасшедших. Я часто наблюдал за их странным поведением, особенно во время припадков, которые начинались у некоторых при малейшей провокации. Они закатывали глаза так, что виднелись только белки, руки и ноги у них скрючивало, они начинали трястись и метаться, прикусывали собственный язык, изо рта у них шла пена – в таком состоянии их ничего не волновало, хоть жги их каленым железом, хоть выставь перед ними самых первых красавиц.
Я изобразил припадок, даже прокусил язык, пустив кровавую слюну. Я принялся кататься по земле, не замечая, обо что бьюсь, и даже врезался в ноги Гвидиону, чтобы никто не подумал, будто я способен себя контролировать. При этом я не переставая бормотал на несуществующем языке, бился головой о землю, насадив себе множество шишек, и царапал в кровь лицо о камни. Боль только придала мне сил, так что приступ безумия удался на славу. Ни один человек, наблюдающий за этим спектаклем, не усомнился в моем безумии.
Через некоторое время я позволил Пилиасу и еще трем доброхотам схватить меня за руки и за ноги и растянуть в воздухе. Я продолжал извиваться, бормотать и пускать пену изо рта, чтобы они не подумали, будто приступ прошел. Жрец разжал мне челюсти и вставил между зубов деревяшку, укрепив ее кожаным ремешком, а Теторил тем временем поднял мне веко здорового глаза.
– Что с ним случилось? – спросила Арфистка в вуали. Она подошла и взглянула мне в лицо, и я увидел в ее темных глазах, как гиппогриф расправляет в небе крылья, кружа над равниной. – Он похож на верблюда, умирающего от жажды.
– Тогда нам лучше избавить его от мучений, – сказал Гвидион.
– Нет! – распорядился Улронт. – Сначала я должен его допросить.
– Какой уж тут допрос? – удивился Гвидион. – Его душа уже у Кайрика.
– Пока нет, – сказал жрец. – Но это всего лишь приступ, вызванный твоей попыткой убить беднягу. Он придет в себя.
– Когда? – спросил Улронт.
– Только Переплетчик знает, – ответил жрец. – Приступ уже проходит. Потом он какое-то время поспит. Ты сможешь поговорить с ним, когда он проснется. Голова у него будет болеть, но на твои вопросы он ответить сможет.
– Неужели нельзя ничего сделать?
– Ты сам видел, что с ним стало от моего последнего заклинания, – ответил жрец. – Еще одно убьет его, особенно если этот приступ как-то связан с Кайриком.
Хранитель помолчал секунду, потом спросил;
– Каковы его шансы?
Я так сильно прикусил деревяшку, что кровь изо рта полилась в нос и брызнула из ноздрей. В ту же секунду я высвободил ноги и руку и, рухнув на землю, принялся биться в судорогах.
– Они не очень велики, я бы сказал! – Жрец попытался схватить мою ногу, на что я ответил метким ударом, разбив ему губу. – Да помогите же мне кто-нибудь! Он себя покалечит!
– Если ему нужен сон. Хранитель Знаний, я могу помочь.
Над моей головой склонилась Арфистка и начала шарить рукой в своем рукаве. Я попытался откатиться в сторону, но Пилиас вновь схватил меня за руки и прижал к земле, не давая возможности шевельнуться. Колдунья вынула руку из рукава, и я увидел, что она держит щепотку желтого песка, которым собирается засыпать мой здоровый глаз. Я крепко зажмурился и повернул голову, но было уже поздно; несколько песчинок угодило в глаз, а ведьма тем временем уже произносила свое заклинание голосом, полным неги и страсти, как некогда ночи в моей постели. Я провалился в глубочайший сон, уже не беспокоясь о своей судьбе в царстве Келемвара, не вспоминая о добром принце, своем состоянии или жене и не думая о священной книге «Кайринишад», шуршащей страницами в железном сундуке.
Будь прокляты все Арфисты! Чего они вечно суются в чужие дела?
