Шулер в клубе
Можно сказать, что Андреас Грумбах всегда вел несколько замкнутый образ жизни. Его брак с актрисой, госпожой Мурланк, вопреки изначальным опасениям друзей, отговаривавших его от этого союза, оказался на удивление безоблачным и счастливым. Белокурая Виолет вела хозяйство умело и безупречно аккуратно, так что Грумбах чувствовал себя дома настолько уютно, что даже не помышлял о каких-либо светских развлечениях, хотя, возможно, Виолет не имела бы ничего против них. Но она была слишком умна, чтобы настаивать на переменах, когда все и так складывается к общему удовлетворению.
Днем у Грумбаха хватало работы, а вот вечера он предпочитал проводить дома, в обстановке, обустроенной Виолет крайне тщательно, со свойственным ей вкусом и с учетом всех пожеланий мужа. Лишь раз в неделю, считая это своим долгом, Андреас посещал клуб, еще один вечер его видели в оперной ложе, что тоже рассматривалось им как выполнение долга, только теперь уже перед Виолет, а в остальное же время супруги предпочитали оставаться дома, считая это наилучшим времяпровождением.
Гости у них бывали редко. Но это только если не говорить о Дагоберте Тростлере – завзятом бонвиване, который, имея постоянный доход в виде ренты, наслаждался размеренной жизнью, предаваясь исключительно приятным для него увлечениям. Этот господин мог посещать особняк Грумбахов без всяких церемоний – супруги всегда с радостью встречали его. Живой нрав Дагоберта часто становился поводом для подтрунивания, к чему тот относился с философским спокойствием.
Для Грумбахов он со временем стал практически членом семьи, проявив себя как верный и заботливый друг, на которого можно положиться в любых обстоятельствах. Кроме того, он был для них связью с внешним миром, принося в дом свежие новости и заботясь, чтобы супруги оставались в курсе событий в мире искусства. Помимо этого, он знал бесконечное число авантюрных и детективных историй, которые позволяли друзьям отлично проводить время за их обсуждением.
Однако однажды эта идиллия была внезапно нарушена, и Грумбахи оказались втянутыми в водоворот светской жизни столицы империи вопреки желанию главы семейства и при молчаливом одобрении Виолет, которая посчитала, что теперь она наконец-то начнет играть роль, подобающую ей по праву. Произошло это вот как.
Барон Фридрих фон Айхштедт, глава знаменитой фирмы «Айхштедт и Рауш», являлся основателем Клуба промышленников, а также его ежегодно переизбираемым президентом на протяжении десяти лет. Эту круглую дату в клубе и решили отметить с соответствующей такому поводу пышностью. В частности, устроен был незабываемый банкет для всех членов клуба – разумеется, с дамами. Надо ли говорить, что наряд Виолет, выбранный ею для этого вечера, вызвал всеобщее восхищение? Главным подарком для бессменного президента клуба стал его портрет кисти Леопольда Горовица, написанный специально для зала заседаний. Сюрприза не испортило даже то, что сам фон Айхштедт перед этим был вынужден длительное время позировать художнику. Во время застолья произносились пышные речи, и все шло просто прекрасно. Лишь один факт омрачил всеобщее ликование: в ответной речи президент заявил, что больше не желает оставаться на своем посту. Он, по его словам, достаточно потрудился и теперь категорически отказывался продолжать свою деятельность. Десять лет он работал на общее благо, пускай же теперь кто-то другой займет его место.
Никакие уговоры не помогли, и на следующем собрании члены клуба единогласно избрали нового президента – им оказался Андреас Грумбах. Для него это стало полной неожиданностью, с одной стороны, приятной, а с другой – угрожающей нарушить привычный уклад его жизни. Но отказаться было совершенно невозможно. То, что выбор пал на него, являлось честью, равносильной получению почетнейшей награды. Самый статусный клуб города, клуб миллионеров, как его называли в народе! Человек, избранный руководить им, фактически становился во главе всей промышленной элиты. Чтобы удостоиться такой чести, следовало, образно говоря, быть выходцем «из непростой семьи»: обладать безупречной личной и деловой репутацией, пользоваться неограниченным доверием и являться обладателем весьма солидного состояния. Для коммерсанта такое назначение было равнозначно обладанию высоким дворянским титулом. Сомнения Андреаса быстро развеялись: мало того что дома его взялась увещевать Виолет, да еще к уговорам присоединился и подученный ею Дагоберт, постаравшийся донести до друга всю значимость его нового поста. Нет-нет, от подобного предложения не отказываются!
Однако почетная должность налагала еще и определенные обязанности, связанные с материальной ответственностью. Дело в том, что в Вене все клубы от веку находились в тяжелом финансовом положении. Если, к примеру, Лондон пребывал оплотом клубных традиций и заведениям этого типа не составлял конкуренцию решительно никто, то процветающие в Вене кофейни, с их комфортом и удобствами, предлагали такой уровень уюта и сервиса, что соревноваться с ними было практически невозможно. Как следствие, венские клубы, стремясь сохранить бо́льшую привлекательность для своих членов, оказались вынуждены тратить значительные средства и в результате едва сводили концы с концами, работая практически себе в убыток. Несмотря на это, владельцы крупных промышленных предприятий возжелали иметь свой собственный клуб, причем такой, чтобы его посетителям даже в голову не могли прийти сомнения в его основательности и стабильности. Но поскольку даже промышленники всего лишь люди, а не волшебники, то в вопросах репутации заведения они решили положиться на президента – что он сумеет позаботиться о том, чтобы истинное финансовое положение клуба оставалось тайной.
Надо признать, что членские взносы были весьма внушительными: двести гульденов в год. Плюс к этому клуб получал доходы от карточных игр, которые составляли еще около двадцати тысяч гульденов ежегодно. Но и расходов также хватало: десять тысяч уходило на аренду, десять – на оплату работы персонала, десять – на отопление, освещение, свежие газеты и прочие нужды, десять – на кухню и винный погреб (ведь все должно быть первоклассным, но при этом не чрезмерно дорогим, чтобы привлекать и удерживать членов клуба). Имелся и еще целый ряд иных расходов. Казалось бы, все тратилось на мелочи, но набегало прилично.
Теперь все эти заботы легли на плечи Андреаса Грумбаха. К тому же новый статус требовал от него представительских функций, которыми он до этого успешно манкировал. Раньше Грумбах дистанцировался от всего, что могло нарушить его покой, а теперь могучий поток почетных обязанностей подхватил его и увлек за собой. Организовывал ли министр иностранных дел императорского двора светский раут, устраивал ли премьер-министр вечерний прием, устанавливали ли памятник или хоронили генерала, открывали ли новую школу или организовывали выставку – президент Клуба промышленников обязательно бывал приглашен на все эти мероприятия. А факт его присутствия потом торжественно заносился в протокол заседаний правления. А еще и частные визиты, которые тоже нельзя игнорировать! Короче, жизнь Грумбаха стала донельзя насыщенной, чему госпожа Виолет была несказанно рада.
Главным виновником того, что обстоятельства сложились настоящим образом, был, по сути, барон Айхштедт. Во-первых, потому что сложил с себя руководящие полномочия, а во-вторых, потому что очень симпатизировал Виолет (исключительно в рамках приличий). Она стала для него воплощением той самой прекрасной дамы, о которой он давно мечтал и которую долго искал. Его собственная жена умерла двенадцать лет назад, и с тех пор светская жизнь в его доме замерла. Барон полностью посвятил себя клубу, заменившему ему семью. Но теперь в нем проснулось что-то похожее на совесть: он понял, что подобное положение вещей не может продолжаться дальше. Ведь после смерти жены у него остался единственный ребенок – маленькая дочь Гретль. Теперь она превратилась в восемнадцатилетнюю красавицу, и следовало подумать о ее будущем. Пришло время принимать гостей и совершать ответные визиты, чтобы представить юную барышню обществу. Для этого требовалась добронравная спутница, достаточно любезная, чтобы в торжественных случаях принимать гостей вместе с ним, а вне дома сопровождать его дочь с должным изяществом и достоинством. Лучшей кандидатуры, чем Виолет, он не нашел бы во всей округе. В ее лице он нашел светскую даму, умеющую подобрать подходящие случаю туалеты, держащую себя безукоризненно, при этом никогда не кажущуюся чопорной или скучной – всегда в хорошем настроении и оживленную. Гретль могла у нее кое-чему поучиться. То, что в прошлом Виолет была актрисой, нисколько не умаляло ее достоинств. Если поначалу кое у кого и были сомнения, то общественное положение ее супруга быстро эти сомнения рассеяло.
Дагоберт Тростлер тоже окунулся в светскую жизнь. Грумбах ни за что не отпустил бы его, да и Виолет настолько привыкла к другу семьи, что неминуемо заскучала бы. Поэтому, когда Грумбах стал президентом, Дагоберт не только вступил в клуб, но и позволил по настоянию его президента кооптировать себя в правление. О его дружбе с Грумбахом было известно всем, и с этим считались. Все понимали, что угождают самому президенту, приглашая повсюду его друга.
Как после каждого крупного военного маневра следует разбор ошибок, так и после каждого светского мероприятия, как бы поздно оно ни закончилось, в доме Грумбахов начиналось критическое осмысление прошедшего события. Дагоберта всегда обязательно ожидали «на черный кофе и сигару». Так уж было заведено Виолет. Ведь нельзя же вот так сразу взять и лечь спать. Сначала надо немного поболтать, посплетничать, обсудить разных людей – все это чудесно успокаивает нервы. Вот и в этот поздний час трое друзей собрались вместе, чтобы поделиться впечатлениями о только что закончившемся приеме у Айхштедтов.
– Все же было очень мило, – заметила Виолет, которая, конечно, была стороной заинтересованной.
– Безупречно, – подтвердил Дагоберт, потягивая кофе. – Вы, госпожа Виолет, были просто восхитительны в роли хозяйки.
– Боже мой, это так трудно, когда столько гостей!
– Да, пожалуй, в этот раз народу было многовато.
– Вам, Дагоберт, нечего на это жаловаться. Вы же вечно занимаетесь своими наблюдениями. Чем больше людей, тем лучше для вас.
– Это не так, госпожа Виолет. Наблюдать удобнее, когда толпа приглашенных не так велика.
– Значит, сегодня вы остались без добычи?
– О нет, кое-что есть! Интересно, любит ли она его тоже?
– У вас, Дагоберт, странная манера поражать людей неожиданными заявлениями. Кто кого должен любить? И откуда мне знать ответ на ваш вопрос?
– Не такими уж и неожиданными, милостивая государыня. Мне нравится просто иногда принимать очевидное как данность, не останавливаясь на увиденном подробнее. Я действительно думаю, что если кто и может дать ответ на мой вопрос, так это вы.
– Пожалуйста, уточните, что вы имеете в виду!
– В передней, когда мы уже собирались уходить, я имел счастье наблюдать прелестную маленькую сценку. Тут и актриса могла бы поучиться.
– Вы меня заинтриговали, Дагоберт.
– Слуги помогали гостям надеть верхнюю одежду. Меня заинтересовал один молодой человек, несомненно, самый красивый среди присутствовавших, – у него такой меланхолично-мечтательный взгляд…
– А, понятно, барон Андре, тот юный атташе.
– При каком посольстве?
– Пока ни при каком. Он дипломат по профессии и ждет, когда его правительство направит в Петербург или Мадрид.
– Хорошо. Так вот, я заметил, что этот молодой человек довольно ловко маневрировал, так что ни один из шести лакеев не смог помочь ему надеть пальто – это сделала единственная присутствовавшая горничная.
– Она вообще-то была там, чтобы помогать дамам…
– Я его вполне понимаю. Вкус у него неплохой; я бы тоже предпочел именно ее помощь. Мне захотелось продолжить наблюдения. И вот вам очень милая сценка. Он сует ей что-то в руку – похоже, чаевые. Видели бы вы лицо этой кошечки! Это было восхитительно! Сначала удивление, затем ледяная холодность, даже возмущение. После она бросает быстрый взгляд на то, что он ей дал, и мгновенно все лицо ее освещается самой ласковой улыбкой. Ее рука еще раз проворно поправляет его пальто, затем следуют еще одна улыбка и почтительный поклон. Мне эта девочка определенно понравилась!
– Что же с того, что она вам понравилась, Дагоберт! И к чему вы мне рассказываете об этих ваших занятных наблюдениях в передней?
Виолет произнесла это не слишком любезным тоном. Дагоберт должен был бы знать, что у красивой женщины (да, пожалуй, у любой) редко вызывает восторг, когда мужчина восхищается другой представительницей ее пола. А уж если эта другая – горничная! Нет, разумеется, некоторые серьезные исследователи давно сошлись во мнении, что при определенных обстоятельствах и горничные могут обладать некоторыми эстетическими достоинствами, но на некоторые темы с женщинами лучше не разговаривать.
– Я хочу сказать, – продолжал Дагоберт, – что такая выразительная мимика сорвала бы овацию, обладай ею какая-нибудь актриса. Пока мы ехали к вам, милостивая государыня, я обдумывал ситуацию. Сначала горничная почувствовала в руке мелкую монету – отсюда справедливое возмущение. Брошенный вскользь взгляд убедил ее, что это не мелочь, а полновесный золотой. После чего…
– Позвольте, дорогой Дагоберт, – нетерпеливо перебила его Виолет, – ваши игры ума, связанные с чаевыми, возможно, и интересны, но это не то, что я хотела бы слушать.
– Я к перехожу к делу, милостивая государыня, дайте же мне высказаться. Дело в том, что золотые монеты в качестве чаевых у нас не в ходу. В старых операх и в драматических постановках слугам еще было принято швырять мешочки с цехинами, но нынче это уже вышло из моды. Теперь только французские драматурги все еще отличаются такой выдуманной щедростью – их герои тратят безумные суммы. Для нашей буржуазной традиции это нехарактерно. Мы обычно даем на чай серебряный гульден, и я считаю…
– Но, Дагоберт!!!
– Только не сердитесь, милостивая государыня!
– Как же не сердиться! Вы собирались говорить о любовном романе, который якобы имеет ко мне отношение, а вместо этого читаете лекцию о чаевых!
– Я уже сообщил вам, что обдумал ситуацию, пока ехал в карете. История с чаевыми навела меня на верный след. Молодой человек неглуп…
– Это никто и не оспаривает!
– …И действует очень методично. Баронесса Гретль – самая очаровательная и любезная молодая особа из всех, кого я знаю… Вам известно, кто, собственно, представил молодого человека, о котором мы говорим, обществу?
– Двоюродные братья баронессы – кавалерист Фредль и министерский секретарь Густль, с которыми он весьма дружен. Кстати, вы должны знать его и по клубу, где он был зарегистрирован в качестве гостя.
– Мы там не пересекались. Итак, молодой человек действует методично. Он влюблен в баронессу Гретль, и за это его, конечно, можно простить.
– Откуда вы это знаете, Дагоберт?
– Сначала я заметил это по тому… вы только не сердитесь… насколько любезен он был с вами, милостивая государыня.
– Со мной?!
– С вами. Все было рассчитано совершенно правильно. Вы выступали в качестве хозяйки и, добавлю, проявили восхитительную грацию и непревзойденную осмотрительность. Он правильно оценил степень вашего влияния: его шансы оказались бы ничтожны, будь вы настроены против него. Поэтому молодой человек проявил к вам несказанную любезность и, как я с удовольствием заметил, добился некоторого успеха.
– Что вы хотите этим сказать, Дагоберт?
– То, что сказал. Вы выказали ему сердечное радушие.
– Потому что он милейший человек.
– Я тоже так думаю. Нельзя представить ничего более отрадного и приятного, чем то, как вы, милостивая государыня, несмотря на массу забот, умудрялись опекать присутствовавших на вечере молодых людей…
– Разве я сделала что-то не так?
– Конечно, нет. Мне было особенно радостно видеть, как в вас проявилось истинно женское стремление устраивать браки.
– И какое отношение ко всему этому имеют чаевые?
– Они всего лишь навели меня на некоторые размышления. Иначе я бы вряд ли стал задумываться обо всей этой истории. Он действовал методично, как я уже говорил. И завоевал вашу благосклонность. Что далее? Слуги! Но от расположения какого-нибудь грубияна из лакеев для него было бы мало толку, зато горничная при случае может оказаться полезной союзницей.
Вот теперь Виолет почувствовала себя удовлетворенной. Ей понравилось, как Дагоберт интерпретировал все то, что она считала тайным.
Через несколько дней Дагоберт вновь посетил дом Грумбахов. За обедом друзья были втроем, затем они перешли в курительную комнату, где Виолет устроилась на своем любимом месте у камина, а мужчины расположились за курительным столом. Некоторое время все молчали, а затем Дагоберт с невиннейшим видом, словно речь шла о самой обычной вещи, произнес:
– Кстати, дорогой Грумбах, ты знаешь, что в твоем клубе нечестно играют?
– Боже! – вскричал Грумбах и вскочил, словно ужаленный. Он побледнел. – Но это же ужасно! И ты только сейчас мне об этом говоришь?!
– Я и сам узнал об этом только сегодня утром и не хотел портить тебе аппетит перед обедом.
– Мне придется покинуть свой пост!
– То есть ты хочешь самоустраниться. Пусть твой преемник разбирается с этой историей.
– Во всяком случае, я не хочу иметь ничего общего с тем, что произошло.
– Значит, по-твоему, пусть злодеи продолжают обманывать?
– Дагоберт, неужели ты не видишь весь ужас моего положения?!
– Приятным ваше положение не назовешь, господин президент!
– Это же неслыханный скандал!
– Похоже.
– И клуб погибнет! Ничем мы так не гордились, как нашей буржуазной респектабельностью! С каким спокойствием родители – старые члены клуба – приводили к нам своих сыновей… а теперь случилось самое страшное. Я обязан уйти!
– Я думаю, ты как раз должен остаться, чтобы спасти ситуацию.
– Благодарю! Чье имя окажется связано с этой грязной историей? Мое! «Эпоха Грумбаха»! При моем предшественнике такое было невозможно! Спасти клуб? Он, похоже, уже обречен. Стоит только просочиться информации, что произойдет неминуемо, и всякий, кому дорога собственная репутация, дистанцируется от этой истории. И будет прав. Полиция, прокурор, скандал, какого еще не бывало… и посреди всего этого восседаю я в кресле президента!
– Скверная история, Грумбах, но именно поэтому нельзя терять голову.
– Ничего уже не поделаешь, ведь уже случилось то, что случилось. Или ты считаешь, надо замять произошедшее?! Мой долг честно заявить обо всем и тем самым подписать клубу приговор.
– Ну… честно говоря, я и сам не совсем понимаю, как быть.
– Что тебе известно, Дагоберт?
– Пока только то, что в клубе завелся шулер, больше ничего.
– У тебя есть доказательства?
– Они у меня в кармане.
Дагоберт полез в карман сюртука и достал колоду карт, которую передал Грумбаху. Виолет, вся в слезах (она не без оснований полагала, что ее с таким трудом завоеванное положение в обществе серьезно пошатнется, если Грумбах действительно уйдет с поста председателя), присоединилась к мужчинам. Супруги принялись изучать роковую колоду, но не смогли обнаружить ничего подозрительного.
– Профессиональная работа, – признал Дагоберт, – но это простейший вид крапления карт. Есть и более сложные методы. Этот – самый удобный, а для неискушенной публики и его вполне достаточно.
– Так покажите же нам, – настаивала Виолет, – где и как помечены эти карты!
– С удовольствием, милостивая государыня. Но сначала я докажу вам, что они действительно помечены. Будьте любезны, перетасуйте колоду. Еще! Хорошо. Вы хорошо перетасовали?
– Конечно!
– Отлично. Теперь, Грумбах, сними несколько карт. Еще раз. Чтобы уж наверняка. А теперь я раздам карты. Сколько вам дать, милостивая государыня?
– Скажем, четыре.
– Хорошо, вот вам четыре. Держите их осторожно, чтобы я не мог их видеть. Вот и тебе четыре, Грумбах. Как думаете, мог я увидеть, что именно вам раздал?
– Исключено!
– Разумеется, совершенно исключено. Но у вас, милостивая государыня, дама червей, бубновый король, восьмерка червей и дама пик. А у тебя, Грумбах, пиковый король, валет червей, трефовый туз и бубновый туз. Верно?
– Все так!
– Вы понимаете, – продолжал Дагоберт, – что такое знание дает мне огромное преимущество перед партнерами?
– Еще бы! – воскликнула госпожа Виолет. – Послушайте, Дагоберт, вы меня пугаете. Получается, что вы и сами законченный шулер!
– По крайней мере, я мог бы им быть, милостивая государыня. Все, что для этого нужно, я знаю и умею в совершенстве. Бог мой, этот предмет достаточно изучен. Есть даже соответствующая литература. Очень поучительную книгу о шулерстве выпустил выдающийся французский полицейский господин Кавайе. Занимательна также книга, написанная на эту тему известным prestidigitateur Гуденом. Но самое основательное сочинение, конечно, написал немец, скрывавшийся под псевдонимом синьор Домино. Этому изысканному искусству была посвящена даже специальная газета. Она выходила незадолго до Великой французской революции и называлась «Диоген в Париже». Шулерство проникло в более широкие слои и в более высокие сферы общества, чем обычно принято считать. Кардинала Мазарини многие считали шулером. Возможно, это и миф, зато достоверно известно, что в 1885 году граф Калладо, посланник императора Бразилии, был пойман в Риме на том, что играл не совсем честно.
– Послушайте, Дагоберт, вы же тоже все знаете об этих вещах!
– По моему, а возможно, не только по моему убеждению, во мне погиб сыщик. Как жалок я был бы в этой роли, если бы не знал подобных вещей.
– Во всяком случае, я с вами, пожалуй, играть не сяду, – со смехом заявила госпожа Виолет.
– Благодарю за доверие к моим скромным талантам, но я и сам вам не посоветовал бы этого делать. Я сильный игрок и знаю все возможные приемы. Можно сказать, что у меня талант. Я этим не горжусь, но это действительно так. Даже без жульничества я был бы очень опасным противником для любого, не говоря уже о вашей неискушенной особе, милостивая государыня. Но именно поэтому я принципиально не играю. Я лишь пользующийся доверием наблюдатель, который не ведает ошибок и обладает безусловным авторитетом.
Грумбах был слишком взволнован и озабочен, чтобы обращать внимание на болтовню Дагоберта. Он лишь хотел узнать, как тот догадался, что в клубе играют краплеными картами.
– Это выяснилось очень просто, – ответил Дагоберт. – Как член правления, я обязан следить за делами клуба. Что касается кухни и запасов в погребе, то тут все в относительном порядке. Если тебя утешит, замечу, что дефицита ни в чем я не отметил. Затем я решил поинтересоваться всем, что связано с карточной игрой. Думаю, такая въедливость сыщика-любителя тебя не удивит. В отчетности я нарушений не нашел.
– Спасибо за такой энтузиазм! – с горечью воскликнул Грумбах.
– Тут мне пришла в голову мысль, которая никому другому, возможно, и не пришла бы. Я решил проверить игральные карты. Для этого я велел принести в зал правления все колоды, использованные на прошлой неделе, затем запер дверь и начал проверку.
– Сколько же колод вам принесли? – спросила госпожа Виолет.
– Четыреста пятнадцать, милостивая государыня.
– Боже мой, да это же огромная работа!
– Не настолько, как можно было бы подумать. Не считаете же вы, что я рассматривал каждую карту под лупой? Тогда я бы до сих пор сидел там. Я брал из каждой колоды лишь одну карту, обязательно старшую. Ведь если колода крапленая, то в первую очередь должны быть помечены именно те карты, от которых зависит исход игры. Так что я управился часа за три.
– И что же ты обнаружил? – спросил Грумбах.
– Как я уже сказал, что в клубе играют краплеными картами. Я изъял шесть колод и запер их в ящике стола. Одна из них – вот эта.
– Но вы до сих пор не показали нам, каким образом помечены карты.
– Разве я еще не упоминал? Просто легкие уколы иглой!
– Мы не специалисты, дорогой Дагоберт, – вздохнула Виолет. – Объясните нам.
– Хорошо, слушайте, милостивая государыня. Но вы разочаруетесь, узнав, насколько все это просто. Посмотрите на рубашку этих карт. Крапление всегда выбирается таким, чтобы глаз не замечал ничего необычного. В данном случае оно представляет собой ряд микроскопических точек. Шулер действовал так: он взял тонкую иглу, окунул ее кончик в чистый бесцветный растопленный воск и слегка наколол карты в определенных местах, конечно, не насквозь. Даже при самом легком нажатии игла оставит маленькое углубление, а в нем застынет крошечная частичка воска.
– Но это же невозможно почувствовать кончиками пальцев! – воскликнула госпожа Виолет, тут же ухватив колоду и попробовав карты на ощупь.
– Если бы шулер полагался на осязание, то выбрал бы другой способ. Есть и такие методы крапления карт, но они проще обнаруживаются и потому менее удобны.
– Но и увидеть эти точки тоже нельзя! – продолжала госпожа Виолет, пристально всматриваясь в узор.
– Их прекрасно видно. Попробуйте посмотреть на свет!
– Да, действительно! – радостно воскликнула госпожа Виолет. – Вот здесь совершенно отчетливо видно – матовое пятнышко!
– В этом-то и весь фокус. Бумага у карт глянцевая, и матовая точка легко заметна – но только для знающего человека. Все остальное не вызывает никаких затруднений. Видите, здесь в ряду восемь маленьких точек, а всего таких рядов двенадцать. В игре участвует девяносто шесть карт, и мастер проставил свои метки в соответствии с той системой, которую он выработал. Даже почти не надо напрягать память. Первый ряд – для червей, второй – для бубен и так далее. Начинается все с короля, затем следует дама… Вся эта задумка, при всей своей наглости, почти по-детски наивна.
Грумбаха детали интересовали куда меньше, чем его супругу. Его мучило осознание того отчаянного положения, в котором оказались и он сам, и весь клуб. Его мысли были заняты другим.
– Я безумно счастлив, Дагоберт, – начал он, – что ты сейчас с нами. Ты именно тот человек, который положит конец всему этому мошенничеству.
– Я льщу себя надеждой, что я – нужный человек, оказавшийся в нужное время в нужном месте. Поручусь за то, что спустя несколько дней вам станет известно имя шулера!
– Ты слишком добр, Дагоберт, но я решительно возражаю!
– Так я и думал.
– Если я узнаю его имя, мне придется отдать его в руки правосудия. Придется, иначе нельзя, и тогда нам не избежать публичного скандала со всеми печальными последствиями.
– Согласен. Но что же мне тогда делать?
– Избавь меня от этого негодяя по-тихому. Пусть поищет петлю себе на шею в другом месте. Никто не должен узнать об этой истории, а я со своей стороны никогда больше не желаю о ней ничего слышать.
– Bon! Будет исполнено.
Четыре дня спустя они снова сидели втроем в доме Грумбаха. За обедом, когда рядом была прислуга, говорили только о пустяках – о вечерах у Айхштедтов, о грядущем дамском вечере в клубе и тому подобном. Но когда все перешли в курительный салон, где их никто не мог потревожить, и Дагоберт начал было с беззаботным видом снова болтать о мелких повседневных делах, Грумбах не выдержал и спросил с плохо скрываемым напряжением:
– Ну, Дагоберт, как там с нашим делом?
– Ты о чем?
– Не прикидывайся, ты же понимаешь!
– Неужели ты про ту самую историю?
– Конечно, про нее! Про что же еще?!
– Ты же просил больше о ней не напоминать?
– Не будь ребенком, Дагоберт, я же должен знать, что происходит!
– Я, разумеется, исполнил твое поручение. Дело улажено. Можешь не тревожиться, all right.
– Слава богу! – воскликнул Грумбах. – Значит, я могу спать спокойно?
– Как сурок. Никто никогда ничего не узнает. Разве только сам господин президент проболтается, но я в этом сомневаюсь.
– Расскажите же мне! – потребовала госпожа Виолет.
– Но ваш супруг не позволяет!
– Чушь, Дагоберт, рассказывай!
– Рассказывать-то нечего, по крайней мере ничего драматичного не произошло. Я, собственно, следовал твоим указаниям. Я должен был добиться, чтобы в клубе больше не жульничали. Цель достигнута.
– Мне очень интересно, как вы этого добились, – произнесла Виолет.
– Вообще-то задача изначально была не из трудных, а решилась еще проще, чем я предполагал. Прежде всего, милостивая государыня, я должен был понять, как осуществлялся обман. Карты, конечно, подготавливались заранее, но как они попадали на игровой стол? Проще всего было бы предположить, что один из слуг, имеющих дело с картами, был в сговоре с мошенником. У нас принято ставить на каждый ломберный столик серебряный поднос с тремя колодами. Господа любят после часа игры взять свежую колоду. Слуге достаточно было подать нужные колоды к определенному столу и для определенной компании…
– Какая именно компания играла? – спросил Грумбах.
– Понятия не имею! Среди трех колод достаточно было бы подать одну помеченную. Так ничто не вызвало бы подозрений у игроков.
– Все происходило именно так? – поинтересовалась Виолет.
– Нет, милостивая государыня. Наш мастер работал без помощников. Так надежнее и дешевле. Сообщник – это всегда риск, да и тратиться на него, видно, не хотелось…
– Я вообще не понимаю, – вставил Грумбах, – как кому-то могла прийти в голову подобная идея, ведь я строжайше слежу, чтобы в клубе не играли на деньги. Это абсолютно недопустимо!
– Прекрасное решение, несомненно, и ты, вне сомнения, прав, дорогой Грумбах, но на практике тут есть одна загвоздка. Запрет на азартные игры, безусловно, разумен. Государство тоже за этим следит, хотя его опека нравится не всем. Однако, если несколько бездельников глупы настолько, чтобы поддаться своим желаниям, я не знаю, есть ли у нас право или обязанность останавливать их. Если не дать им желаемого, они наверняка совершат какую-нибудь не меньшую глупость.
– Надо защищать людей от них самих, – заметил господин президент.
– Может быть, следует защищать тех, кто слаб из-за своего финансового положения? Для тех, кто слаб умом и характером, защиты не имеется.
– Только без философии, дорогой Дагоберт! – взмолилась Виолет. – Лучше продолжайте! Я еще никогда не была настолько заинтригована!
– Минуту, милостивая государыня, я позволю себе лишь еще одно замечание. Страсть к азартным играм заложена в человеческой природе, и если ее подавлять, загоняя глубоко в подсознание, то она может оказаться куда более опасной, чем в том случае, когда она находится под общественным контролем. Но это так, к слову. Запрет, конечно, должен сохраняться – из принципа. В нашем случае азартные игры вообще ни при чем. Ведь в клубе играют на фишки. А уж какую цену им назначают сами господа игроки – их личное дело, другим знать об этом необязательно. Наш умелец мог спокойно зарабатывать свои триста-пятьсот гульденов в день даже за самой невинной игрой, причем без лишнего шума. По-моему, это можно счесть неплохим доходом.
– Такого человека следовало бы казнить! – мимоходом заметила Виолет.
– Я присмотрелся к тем, кто прислуживает в клубе. Тебе, Грумбах, будет приятно узнать, что они тут совершенно ни при чем. Я незаметно изучил каждого – слуги действительно ничего не подозревают.
– Это и правда радует, – подтвердил Грумбах.
– Тогда я продолжил рассуждать. Я просмотрел все колоды, использованные за неделю игры, и изъял шесть из них – три для тарока и три французские, все они были помечены одинаково. И вот мои выводы: во-первых, шулер всего один. Во-вторых, в день он использовал только одну крапленую колоду. Это объяснимо. Ведь, в-третьих, он должен был сам подменять колоду на столе своей, подготовленной, пряча другую в карман. Задача не из легких, признаю, но вполне решаемая. Молодые люди обычно приходят в клуб во фраках – либо после званого ужина, либо перед светским мероприятием. С помощью, скажем, шелкового платка, незаметно положенного на карточный поднос и так же незаметно убранного, шулер осуществлял подмену колод. За столом на трех игроков у мошенника всегда оставалось два шанса из трех сесть недалеко от подноса. А при должной любезности с его стороны – и все шансы. Места ведь выбираются произвольно, этому не придается значения. Он мог даже уступать партнеру более «удобное» место, а сам сесть там, где ему нужно.
– Ты сразу решил, что это кто-то из молодежи? – спросил Грумбах.
– Да. Наши солидные дельцы на такое не пойдут, слишком рискованно. Это должен быть легкомысленный повеса, какой-нибудь пропащий сынок.
– Дагоберт, ну раскройте же, наконец, тайну! – нетерпеливо потребовала хозяйка дома.
– Сейчас, милостивая государыня, – спокойно ответил Дагоберт, взглянув на часы. – Я намеренно тянул, потому что жду небольшого происшествия. Ровно в семь! Удивительно, если он опоздает, в таком деле небрежность я бы не простил.
– Кого вы ждете? – любопытствовала Виолет.
– Весточку от шулера.
– Надеюсь, вы не ожидаете, что он соблаговолит навестить нас?
– Я этого от него не требовал.
– А что же потребовали?
– Я приказал ему сегодня ровно в семь вечера прислать господину президенту пять тысяч крон в качестве штрафа. Ах, кажется, он достаточно пунктуален. Что там, Петер?
Последние слова относились к вошедшему лакею. Тот доложил, что у дверей ожидает посыльный с письмом для личного вручения господину Грумбаху. Посыльный был впущен в дом. Грумбах вскрыл плотный конверт – внутри лежали пять тысячекронных банкнот без единой строчки пояснений. На конверте не было даже адреса.
– Кто вас послал? – спросил Грумбах.
– Прости, дружище, не надо вопросов, – вмешался Дагоберт и обратился к посыльному: – Тебе заплатили?
– Так точно, ваша милость.
– Тогда ступай. Передай: «Принято». Больше ничего. Adieu!
Когда посыльный удалился, Дагоберт продолжил:
– Извини, Грумбах, что перебил, но иначе нельзя. Я ведь тоже участник этой сделки, а значит, обязан соблюдать правила честной игры. Я наложил на того человека обязательства. Часть он выполнил, часть еще должен выполнить. А я, в свою очередь, обязался не выдавать его.
– С жуликами не следует договариваться!
– Верно. Но если бы я с ним не договорился, мне пришлось бы сдать его полиции. Ты этого не хотел. Пришлось искать выход. В конце концов, нельзя же наказывать человека дважды: сначала частным порядком лишить его денег, а потом еще и под суд отдать. Это нечестно.
– Так кто же этот несчастный? – взволнованно спросил Грумбах.
– Да откуда мне знать? – с невинным видом ответил Дагоберт.
– Да брось! Кто, как не ты, должен это знать?!
– Даю слово чести, Грумбах, я не знаю.
Госпожа Виолет смотрела на Дагоберта, открыв рот.
– Вы не знаете, да еще и клянетесь – да кто же этому поверит?! Вот же пять тысяч крон, которые вы от него получили! Дагоберт Тростлер, вы в своем уме?
– Ах, эти пять тысяч – просто милый сюрприз для вас, милостивая государыня. Видите, я всегда о вас думаю. Что касается остального, то я вовсе не волшебник. Все объясняется достаточно просто. Грумбах не желал знать имя преступника. Мне тоже было удобнее не знакомиться с ним лично: пришлось бы ударить его по лицу, это уж как минимум. А мне, сами понимаете, без нужды суетиться не хочется. Поэтому я предпочел придерживаться нашего плана: не разоблачать его публично, избежать скандала и просто пресечь дальнейшие махинации.
– И как вы это устроили?
– Ничего хитрого. Я знал, что мошенник должен приносить помеченные колоды сам. Двух видов, ведь нужны и французская колода, и колода для тарока. Использовать он мог только одну, но заранее не знал, какую именно. Вряд ли он носил обе колоды при себе, в обтягивающем фраке это было бы проблематично. Я отправился в гардеробную, когда все уже играли, и, делая вид, что ищу свое пальто, провел рукой по всем висящим там вещам. Лакея, который услужливо поинтересовался, не помочь ли, я так грубо оборвал, что он тут же ретировался. И вот я нашел то, что искал.
– Колоду карт?
– Я нащупал ее снаружи. Полез в карман – карты для маскировки были завернуты в шелковый платок. Я забрал их. Беглый осмотр моей добычи, совершенный в кабинете правления, подтвердил: я нашел нужного человека, а вернее, нужное пальто. Теперь возникал вопрос: что делать? Учитывая обстоятельства, я решил так: наскоро написал записку и сунул ее в карман вместо карт.
– Что вы написали, Дагоберт? – с интересом спросила Виолет.
– Цитирую дословно: «У меня в руках имеются доказательства вашей нечестности. Два условия. Во-первых, вы больше никогда не появитесь в клубе. Во-вторых, в следующий вторник ровно в семь вечера господин президент получит от вас пять тысяч крон в качестве пожертвования Обществу помощи освободившимся заключенным».
– Обществу помощи освободившимся заключенным! – радостно воскликнула Виолет.
– Штраф был необходим, и я наугад назвал эту сумму, хотя, конечно, не знаю, насколько он успел нажиться на своих жертвах. Я дал ему три дня: игроки не всегда при деньгах, но, если очень надо, за это время можно раздобыть нужную сумму.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
