Глава 4
В тюрьме не бывает тихо.
Я живу в круглом «экспериментальном» блоке, с восемнадцатью раздельными камерами по периметру. Вход в каждую из них до сих пор отгорожен старомодными решетками. Непонятнее всего, почему унитаз и раковина из нержавейки (и да, они приварены друг к другу) установлены возле решетки. В дальних углах наших камер, в отличие от жилищ простых уголовников, есть отдельные душевые. А у охранников под рукой вентили, перекрывающие воду, на случай если вы моетесь слишком долго. Спим мы на монолитных бетонных кроватях с тоненькими, едва не прозрачными матрасами. По углам кроватей приделаны крепежи для четырех фиксирующих ремней. (Лично меня пока что не привязывали.) В меблировку также входят монолитный бетонный стол и монолитный бетонный табурет. В камере есть телевизор и радио, настроенные только на религиозные и образовательные каналы. А единственное окно наружу – это узкая щель в наклонной стене, сквозь которую меня дразнит кусочек неба.
Я лежу на упомянутой бетонной кровати и гляжу в потолок. Мне известен каждый его дюйм. Закрыв глаза, я пытаюсь разобраться в фактах, заново пересматриваю тот день – ужаснейший день, – в поисках чего-то, что я мог упустить. Я сводил Мэттью на детскую площадку у пруда с утками, затем мы пошли в супермаркет на Оук-стрит. Может, там нам встретился кто-то подозрительный? Тогда мне незачем было кого-то подозревать, но сейчас я возвращаюсь в нужный фрагмент памяти и прочесываю его на предмет новых подробностей. Наверняка зря. Вы скажете: тот день должен был запомниться, а все его мгновения – ожить по щелчку пальцев, однако с каждым днем события становятся все более расплывчатыми.
Вот я сижу на скамейке у игровой площадки, рядом с молодой мамашей и ее нарочито современной детской коляской. Та женщина воспитывала дочку, ровесницу Мэттью. Может, она называла мне имя дочки? Наверное, но я его не помню. Женщина была одета для занятий йогой. О чем мы говорили? Не помню. Да и что в этом важного? Кто ж мне скажет? На снимке, который приносила Рейчел, был взрослый мужчина, который держал Мэттью за руку. Может, он наблюдал за нами на детской площадке? Выслеживал нас?
Понятия не имею.
Шаг за шагом я прохожу остаток того дня. Вот я дома. Вот укладываю Мэттью спать. Затем пью. Щелкаю пультом от телевизора. В какой момент я отрубился? Тоже не могу сказать. Помню лишь, как меня разбудил запах крови. Как потом я шел по коридору…
С громким щелчком загораются тюремные лампы, и я вскакиваю с постели, мигом вспотев. Уже утро! Сердце так и ухает в груди. Мне нужно несколько вдохов, чтобы успокоиться.
То, что я видел… та страшная окровавленная куча мяса в пижамке от «Марвел»… Это был не Мэттью. Вот что самое главное. Это был не мой сын.
Разве не так?
В мой мозг потихоньку ввинчивается сомнение. Кто еще это мог быть? Но пока я не позволю сомнениям пробраться внутрь меня, они ничего не дадут. Если я не прав, то выясню это наверняка и в любом случае вернусь туда, где я сейчас. Кто не рискует, тот не выигрывает. Поэтому я говорю себе: прочь сомнения. Пусть останутся лишь вопросы о том, как все могло быть. Возможно, как я думаю, такая жестокость обуславливалась желанием скрыть личность жертвы (да, вот так, думай о нем как о жертве, а не как о Мэттью). Без сомнений, жертва была мужского пола. Ростом с Мэттью, такого же телосложения и цвета кожи. Но ведь ДНК-тест и подобные ему не проводились. Почему? Потому что никто не сомневался в личности жертвы?
Так ведь?
Мои сокамерники уже заняты своими ежедневными ритуалами. Мы содержимся в камерах-одиночках размером двенадцать футов на семь, но почти каждая из них просматривается из других. Говорят, такая обстановка «оздоравливает», в отличие от старых камер, с их полной изоляцией, где недостаточно социального взаимодействия. Я бы предложил тюремным начальникам так не запариваться, взаимодействие не очень-то и нужно. Эрл Клеммонс, например, серийный насильник, он начинает каждый день с того, что превращает наши утренние посиделки на унитазах в настоящее представление. Со звуковыми эффектами – вот тебе рукоплещущая толпа и спортивные комментаторы, один из которых освещает все с места событий, пока другой вставляет красочные примечания. А вон Рики Краузе, серийный убийца, который отнимал секатором большие пальцы жертв, и он любит распевать пародийные песенки по утрам. Причем берет старую классику и искажает текст с тем, чтобы придать ему извращенный оттенок. Прямо сейчас он шумит: «Кто там на кухне долбит вагину?» – и ржет без устали, пока соседи в голос просят его заткнуться.
Время выстраиваться в очередь и идти завтракать. Это раньше в наш блок доставляли еду, словно курьеры «ДурДаш» были у нас на быстром наборе. А теперь нет. Один из соседей-заключенных выступал против того, чтобы люди жрали по камерам в одиночестве вопреки своим конституционным правам. Выступал-выступал – да и подал в суд. Заключенные вообще любят судиться, однако за этот иск служба исполнения наказаний ухватилась с радостью. Потому что обслуживание заключенных в камерах – дело недешевое и трудоемкое.
К полу маленького кафетерия привинчены четыре стола с металлическими табуретками. Я люблю помешкать в ожидании, пока все рассядутся, чтобы занять табурет подальше от более общительных заключенных. Не то чтобы общение не бодрило. На днях вот несколько парней спорили до хрипа, кто из них изнасиловал самую старую женщину. Эрл «переиграл» своих оппонентов, спев об изнасиловании одной восьмидесятилетней дамы, в квартиру которой пришлось прорываться по пожарной лестнице. А когда другие усомнились в этом заявлении – думали, Эрл преувеличил возраст дамы, чтобы произвести впечатление, – так он на следующий же день принес хранимые им газетные вырезки.
Сегодня утром мне здорово везло: за одним из столов не было никого, кроме меня. Зачерпнув себе омлет из яичного порошка, взяв бекон и тосты, – не будем останавливаться на очевидном факте, что кормят в тюрьме ужасно, – я занял табурет в дальнем углу и принялся завтракать. Впервые за пять лет в тюрьме у меня проснулся аппетит, и похоже, я перестал думать о той ночи и даже о снимке Рейчел, а начал обмозговывать нечто смехотворное и фантастическое.
План побега из Бриггса.
Находясь здесь, я давно разобрался в местном распорядке дня, системе охраны, планировке, штатном расписании, найме персонала и так далее. И вот что я понял: сбежать нереально. Без шансов. Разве что попробовать мыслить нестандартно.
Звук упавшего на стол подноса заставил меня вздрогнуть. Напротив моего лица возникает чья-то ладонь – явно для рукопожатия. Я поднимаю голову, чтобы взглянуть нахалу в лицо.
Если правду говорят, мол, глаза – зеркало души, то во взгляде этого парня мигает вывеска: «Душа не обнаружена».
– Дэвид Берроуз, я прав?
А это вроде как Росс Самнер. Его перевели к нам на той неделе, якобы дожидаться апелляции (которую все равно отклонят); странно, что его вообще выпустили из камеры. Дело Самнера светилось в таблоидах и даже легло в основу криминальных документалок от всяческих стриминг-сервисов и подкастеров. Богатей, убежденный «выживальщик» – даже состоявший в движении препперов, если такое слово еще в ходу, – а позже – психопат и преступник Росс, смазливый, как сам Ральф Лорен, зато убивший не менее семнадцати человек: мужчин, женщин, детей самого разного возраста, чтобы сожрать их кишки. Да-да. Только кишки. Остальные части тела полиция нашла в морозилке новейшей модели «Саб-зиро», стоявшей в подвале его семейного поместья. Дело строилось на железных уликах. Однако Самнер собирается обжаловать заключение присяжных, что он вменяем.
С улыбкой на лице Росс Самнер по-прежнему тыкает свою ладонь мне в лицо и ждет, когда я пожму ее. Лично я лучше поцелую взасос живую крысу, чем подам ему руку, однако в тюрьме приходится идти и на такие жертвы. Я стараюсь, чтобы неприятное рукопожатие было коротким. У Самнера на удивление маленькая и изящная ладонь. Не могу не думать о том, чего она касалась. Вероятно, он вскрывал своих жертв, пока те еще дышали, и этой вот рукой разрывал надрез, забирался в брюшину и вытаскивал кишки наружу.
В общем, приятного аппетита.
Росс Самнер улыбается так, словно прочел мои мысли. На вид ему около тридцати, у него угольно-черные волосы и тонкие черты лица. Он выбирает табурет напротив меня. Какой же я везунчик.
– Я Росс Самнер, – говорит он.
– Я в курсе.
– Надеюсь, ты не против, что я подсел?
Я не отвечаю.
– Просто все остальные… – Росс качает головой. – Сплошные грубияны, как мне кажется. Можно сказать, невежи. Ты знал, что здесь только мы с тобой окончили колледж?
– Вот как? – Я киваю, не сводя глаз со своей тарелки.
– Ты из Амхерст-колледжа, верно?
Ишь ты, название знает.
– Прекрасное заведение, – продолжает он. – Мне больше нравилось, когда его атлеты звали себя в честь лорда Джеффри Амхерста – «Лорды Джеффы»! Величественно. Но разбуженному рою не угодишь. Ведь, по всеобщему мнению, нужно ненавидеть человека, умершего в восемнадцатом веке. Смешно это, тебе не кажется?
Я ковыряю ложкой в своем омлете.
– Вообрази, теперь они зовут себя «Амхерстскими мамонтами». Мамонтами! Ну в самом деле. Такая убогая политкорректность, не правда ли? Но тебе наверняка будет любопытно знать, что я из колледжа Уильямса. Наша команда называется «Эфы», в честь Эфраима Уильямса. Выходит, мы с тобой соперники. Забавно, да? – Самнер по-мальчишески ухмыляется мне.
– Ага, – киваю я. – Просто уморительно.
Тогда он произносит:
– Я слышал, к тебе вчера пустили посетителя.
Я напрягаюсь, и Росс Самнер это сразу замечает:
– О, не стоит так удивляться, Дэвид.
Он все так же ухмыляется. Вероятно, дружелюбие позволяло ему добиваться многого. Такая улыбка чисто физически располагала к доверию, очаровывала, помогала распахивать двери и обходить любые запреты. Должно быть, именно ее видели жертвы Самнера в последний миг жизни.
– Тюрьма-то небольшая, а слухи ходят.
И то верно. Например, слух, что родные Самнера не боятся сорить деньгами, чтобы контролировать его лечение. Звучит правдоподобно.
– Я стараюсь держать ушки на макушке.
– Угу, – говорю я, не сводя глаз с порошкового омлета.
– Так как все прошло?
– Прошло – что?
– Свидание. С твоей… свояченицей, так?
Я помалкиваю.
– Вижу, тебя обескуражила первая встреча с кем-то новым, после всех этих лет? Ты выглядел таким рассеянным, пока я к тебе не подошел.
– Послушай, Росс, – поднимаю я взгляд, – я тут, вообще-то, пытаюсь поесть.
– О, пардон, Дэвид. – Росс вскидывает руки, притворяется, что сдается. – Не хотелось лезть в душу. Просто пытаюсь подружиться. Я изголодался по разного рода интеллектуальным разминкам, да и ты, вероятно, тоже. Я-то думал, принадлежность к Малым Плющам нас объединяет. Обеспечивает понимание, так сказать. Но теперь я вижу, что момент для общения выбран неудачно. Прости меня, пожалуйста.
– Все нормально, – бормочу я и вгрызаюсь в еду.
Глаза Самнера по-прежнему прикованы ко мне.
И вот он шепчет:
– Ты думаешь о своем сыне?
Я чувствую, как холод зарождается в основании черепа и стекает по позвоночнику.
– Что?
– Как это было, Дэвид? – Его глаза возбужденно сверкают. – Как это было с точки зрения чистого интеллекта? Поговорим откровенно, как образованные люди. Я изучаю проблематику человеческой ситуации, вот и интересуюсь. Ты можешь ответить, как подсказывают тебе эмоции или разум, не стесняйся. Но все же, когда ты воздел бейсбольную биту над головой собственного сына и раздробил ему череп, какие мысли у тебя были? Ты думал об освобождении? В смысле, ты чувствовал, что должен это сделать и тем самым освободиться? А может, ты хотел заглушить голоса в голове, или пережить миг эйфории, или…
– Проваливай, Росс.
Самнер хмурится:
– Проваливать? В самом деле? Это твой лучший ответ? Право, Дэвид, я разочарован. Я пришел к тебе для серьезной философской беседы, ведь мы с тобой знаем что-то, другим неведомое. Мне необходимо понять, что может подвигнуть человека на неописуемое варварство. Убийство собственного сына. Плоть от плоти своей. Понимаю, что кажусь тебе лицемером…
– Или психом, – поправляю я.
– …но дело в том, что я-то убивал незнакомцев. А они – всего лишь декорации, не правда ли? Украшения сцены. Темный фон для нас и наших миров – или еще один созданный нами мир. Наша собственная жизнь важнее чужих, разве нет? Ты только подумай. Мы сильнее горюем по любимому питомцу, чем по сотням тысяч жертв далекого цунами. Ты понимаешь, куда я клоню?
Мне явно лучше помалкивать: мои ответы его только раззадорят.
Росс Самнер наклоняется ко мне:
– Я убивал незнакомых людей. Реквизит. Декорации. Манекены с витрин. Но убить свое дитя, свою плоть и кровь…
Словно бы озадаченный, он качает головой. Во мне все клокочет, но я молчу. Какой смысл спорить? Мне все равно, что этот помешанный думает обо мне. Глазами я ищу другое свободное место в столовой, хотя не факт, что мой следующий сосед будет спокойнее этого.
Росс Самнер тем временем изящным жестом расправляет бумажную салфетку и укладывает себе на колени. Откусывает крошечный кусочек омлета, морщится:
– Еда просто ужасная. Безвкусная, как картон.
И я не выдерживаю:
– В отличие от человечьей требухи, к примеру?
Самнер какое-то время смотрит на меня, я тоже пялюсь на него. В тюрьме нельзя показывать страх. Ни перед кем. Даже на мгновение. Отчасти поэтому я не мог не сострить в ответ, ведь желание побыть в тишине не означает, что нужно терпеть чужие выходки. Иначе тебя начнут задирать все чаще и чаще.
Секунду-другую Росс Самнер поддерживает наш зрительный контакт, а затем разражается смехом, запрокинув голову, и вся столовая оборачивается на нас.
– Вот это было уморительно! – восклицает он, отдышавшись. – Нет, правда, Дэвид, об этом я и говорил. Потому я к тебе и подсел. Ради такой реакции, ради интеллектуальных острот! Спасибо. Спасибо тебе, Дэвид.
Я не отвечаю.
Все так же посмеиваясь, Росс встает и предлагает:
– Я возьму тост. Захватить тебе чего-нибудь?
– Не надо.
Я на миг закрываю глаза и потираю виски: приступ мигрени раздавил меня, как товарный поезд. Это следствие того, первого, избиения, симптом сотрясения мозга и трещины в черепе. Так называемая кластерная головная боль, по словам тюремного врача. Я все еще массирую виски, тупо ослабив бдительность, как вдруг чья-то рука обвивается вокруг шеи. И, прежде чем я успеваю что-то сделать, она резко тянет назад, сдавливая горло, словно вот-вот вырвет его наружу. С глазами, вылезшими из орбит, я бессильно царапаю чужое предплечье.
Росс Самнер сжимает горло крепче, сдавливает сильнее. Мои ноги подгибаются, и я бьюсь коленями о стол, отчего дребезжит посуда. Когда я начинаю заваливаться назад, Самнер ослабляет стальную хватку и позволяет мне приложиться затылком об пол.
Звезды вспыхивают…
Моргнув, я смотрю на Росса Самнера снизу вверх, а тот высоко подпрыгивает. Его детская ухмылка ничуть не напоминает маниакальный оскал. Я пытаюсь откатиться в сторону, поднять руки, чтобы защититься, – но поздно. Росс обрушивается на меня всем своим весом, вминаясь коленями в грудную клетку.
Как же много звезд…
Я хочу позвать на помощь, как-то вырваться, но Самнер седлает меня, и кажется, что он вот-вот начнет наносить удары; в моей голове мечутся мысли, как его остановить. Но он не хочет драться. Вместо этого он с широко открытым ртом наклоняется к моей груди.
Его зубы разрывают кожу, несмотря на слой тюремной робы.
И я вою. Росс вонзает зубы глубже в мясистую область прямо под соском. Боль кошмарная. Нас в мгновение ока обступают другие заключенные и встают в сцепку – во многих тюрьмах таким образом мешают охранникам приблизиться и разнять драчунов. Но я в глубине души осознаю, что охрана и так не станет вмешиваться. Во всяком случае, пока я или Росс не потеряем сознание. Так безопаснее для самих же охранников, которые не любят рисковать собственной шкурой.
А значит, нужно справляться самому.
Все еще лежа на спине и истекая кровью от укуса, я собираюсь с чудом найденными силами, вздеваю ладони, обращенные друг к другу, и еле-еле, как могу, хлопаю ими по ушам Росса Самнера. Промахиваюсь, однако Самнер все-таки разжимает зубы, на что я и надеялся; так, я резко перекатываюсь, стараясь сбросить его с себя. И Самнер поддается. Едва его ноги касаются земли, он набрасываются на мою спину, снова душит меня рукой.
Все сильнее и сильнее.
Мне не хватает воздуха.
Я раскачиваюсь из стороны в сторону, но Росс держится. Я брыкаюсь, верчусь – хватка не ослабевает. В моей голове нарастает давление, а легкие требуют воздуха. Вот и звезды вернулись, кружатся калейдоскопом, но сейчас их так мало – вместо них в основном чернота. Я борюсь за каждый вздох, хотя бы за один глоток воздуха, но проигрываю.
Не могу дышать.
Мои глаза понемногу закрываются. Аплодисменты заключенных сливаются в один неразборчивый шум. Росс Самнер наклоняется ко мне:
– Какое аппетитное у тебя ухо.
Он хочет укусить меня снова, но мне все равно. Как бы я ни пытался бороться, я делаю это безвольно, думая только о воздухе. Всего глоток… Остальное не важно. Губы Самнера совсем рядом с ухом, пока я бьюсь, словно гибнущая рыбешка на крючке.
Куда, черт возьми, подевалась охрана?
Они уже должны были вмешаться! Ни им, ни кому другому не нужна смерть заключенного. Но потом я вспоминаю, что Росс Самнер – богатенький мальчик, а его семья привыкла раздавать взятки, и мне вновь становится ясно, что меня будет некому спасти.
Если я потеряю сознание – а это вот-вот случится, – мне конец.
И когда я умру, что же будет с Мэттью?
За несколько секунд до отключки я опускаю голову и позволяю себе обмякнуть, чувствуя жжение в глазах из-за лопнувших капилляров. Притвориться вопреки всем инстинктам – это непросто. Но я выдержу. Мне остается только одно: бить врага его же оружием.
И я распахиваю рот, вгрызаюсь в руку Росса Самнера.
Со всей дури.
В жизни не слышал ничего приятнее, чем его крики, полные боли. Его захват немедленно ослабевает – так Росс пытается отвести руку. Я жадно втягиваю воздух сквозь опухшие губы, но кусать не прекращаю. И Росс снова кричит. Чем сильнее я стискиваю челюсти, словно бульдог, тем больше он трясет рукой. Я даже чувствую лицом волосы, растущие на его предплечье.
И мне плевать, что его кровь хлещет мне в рот.
Кое-как Росс встает. Я и так уже на коленях. Он бьет меня, скорее всего, по голове, однако я ничего не чувствую. Всеми силами он пытается высвободить руку, только я ему не даю. И теперь толпа заключенных болеет за меня. Наконец я бью Росса в пах локтем, и тот падает, согнувшись пополам, как складной стул. Сила тяжести высвобождает его руку, но кусок плоти остается у меня в зубах.
Я выплевываю это мясо.
Я прыгаю на Росса, сажусь ему на грудь и начинаю наносить удары. Его нос расплющивается под моим кулаком, хрящи дробятся под костяшками. Затем я тяну Росса на себя, ухватившись за воротник, вновь, уже не торопясь, сжимаю пальцы в кулак и с силой направляю ему в лицо. Удар. Еще удар. Еще и еще удар. Голова Самнера болтается, как на пружинке. Мир кружится перед моими распахнутыми глазами, и я уже отклоняюсь, чтобы снова ударить Самнера, но тут кто-то ухитряется сцапать меня за руку. Еще кто-то хватает меня сзади.
И вот уже охранники коленями вдавливают меня в пол, а я и не сопротивляюсь. Я лежу, не сводя глаз с кровавого ошметка человека возле меня. И целое мгновение на моем лице – улыбка.
