Мормилай. Восстание проклятых

Глава 1

Глава 1

Они думали, что гонятся за добычей. Они не знали, что ведут её домой.

Ветер волочил по мостовой тлеющие листья. Едва дуновение усиливалось, они вспыхивали, разгораясь ярче. Невидимые потоки закручивали искрящиеся огоньки в вихре, а затем вновь швыряли на дорогу. Иссохшиеся, шершавые, похрустывающие листья продолжали тлеть, отбрасывая мириады дымчатых струек. Но никогда они не прогорали до конца.

«Ненастоящие, – думал я, зачерпывая пригоршней дымящиеся угольки. – Как и всё здесь, лишь тень».

Вдалеке раздался низкий и заунывный стон. Вибрируя и метаясь между домов, скользя по улицам, словно незримый ветер, он дошёл до меня, вызвав волну мурашек. Я нервно облизал губы, припав к земле. Ладони легли на мостовую. Улица оставалась тихой и безжизненной, но твердь, о, она была куда как красноречивее. Далёкие и такие же лживые, как тлеющие листья, барабаны разгоняли призрачный марш, выбрасывая в пространство охотников. Я не спешил прятаться, силясь понять, в какую сторону они направляются.

«Муравьи всегда двигаются по заранее заданному маршруту. Они лишь безмозглые марионетки. Главное – понять, где будет первый удар».

Мои ладони были плотно прижаты к холодному камню мостовой. В который раз я, словно паук, следил за тем, где именно моя паутина дрогнет, готовый броситься к желанной добыче.

«Площадь гребцов, – сообщил в голове голос Арона. – Кажется, нащупал».

«Выдвигаемся, – согласился я. – Иляс, готов?».

«Всегда».

Я бросился бежать, совершенно не заботясь о том, увидит ли меня кто-то или услышит. Мне доподлинно было известно, что единственные из тех, кто бороздит город и представляет опасность, – охотники. Муравьи того, чьё имя боялись произносить некроманты и кому они же служили. Минуя дворы и улицы, я мчался, не чувствуя усталости, разгоняя по венам ярость, готовую вырваться в назначенный час. Нутром я чуял других, тех, кто тоже томился здесь, но ещё не осознал себя, не свыкся, а, трясясь от страха, прятался.

«Как же нас много, – в который раз думал я, вихрем взметая их эмоции и страхи, словно опрокинутые листы бумаги. – Смотрите же, думайте, упивайтесь. Минёт ещё много лет, прежде чем вы увидите такое снова!».

Удары моих сапог становились всё громче, будто с приближением к цели я становился тяжелее. Давно мёртвое сердце стучало, гулко вторя приближающимся барабанам.

«Ещё немного. Ещё чуть-чуть… Сейчас!».

Я вылетел на площадь гребцов, словно ошалевший призрак, выхватывая из ножен саблю. Покачиваясь в такт ударам ороговелых ног, на меня двигалась армада до боли знакомых существ. Хищные жвала щёлкали, роняя пенящуюся слюну, в лапах сверкали отточенные гизармы и алебарды. Я замер, ловя на себя взгляды сотен глаз. Муравьи ускорились, колотя по мостовой острыми, как лезвие бритвы, ногами, оставляя на вековых камнях глубокие борозды. Заметив вожделенную душу, охотники бросились вперёд, желая схватить, смять, опутать, утащить. Я развернулся и перешёл на бег, не спеша скрыться из вида. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, как далеко преследователи. Я чувствовал их всех, оказавшись столь близко, как они чуяли меня. Их тела источали феромоны, что клубились в воздухе на физическом уровне, разнося по городу омерзительный и в то же время парализующий смрад. На миг мне даже показалось, что я едва не поддался его магнетическому воздействию. Против воли захотелось обернуться, упасть на колени и ждать. Но эта мысль лишь вызвала во мне азарт, опьяняя своей рискованной сутью.

«Что, твари, завелись, да? То ли ещё будет».

Резко обернувшись, я скользнул свободной левой рукой за пояс и, выхватив пистолет, выстрелил перед собой, не целясь. Свинцовое ядро, плотоядно вжикнув, снесло одному муравью лапу. Улыбка скользнула на моё лицо.

– Пожалуйста, не надо! – крикнул я, заливаясь хохотом. – Я так хочу жить!

Не перезаряжая, я взвёл курок и снова выстрелил. Ближайший ко мне охотник на миг припал к земле, оступившись из-за взорвавшейся сонмом кислотных брызг коленной чашечки. Вскинув голову и яростно щёлкая жвалами, он продолжил погоню, впрочем, тотчас отстав. Я снова бросился бежать, то и дело оборачиваясь, чтобы сделать новый выстрел.

«Проклятая среда, проклятый мир, и про́клятый, что не хочет жить по его законам, но в то же время весьма успешно их использует, – осоловело подумал я, произведя очередной выстрел. – Если бы не эта чёртова тварь Дулкруд, тут можно было бы весьма интересно проводить время, хотя мне ли сетовать на скуку?».

Перебежав через площадь, я нырнул в пустующие торговые ряды, не забывая подбадривать преследователей выстрелами. Муравьи следовали за мной по пятам, сшибая всё на своём пути. Лопались деревянные прилавки, что были веками пусты, опрокидывались пустые ящики, в которых долгие годы не хранили рыбу, отбрасывались с пути бочки, в которых давным-давно не теплился эль. Я же, сломя голову, мчался к причалу, у которого покачивался на волнах бриг. По переброшенным на берег стропам я легко поднялся на борт и принялся от души палить по преследователям. Пули свистели, то и дело находя цель, но призрачное воинство, не замечая повреждений, следовало за мной.

Застыв у фок-мачты, я дождался, пока первый охотник достигнет корабля, и от души саданул его саблей между глаз, тотчас уходя из-под удара. Закачавшись, муравей едва не сверзился с палубы, но был подхвачен другими охотниками, которые тотчас бросились на меня. Я поднырнул под свёрнутый косой гафельный парус грот-мачты и устремился к корме. Обернувшись, вскинул руку и снова выстрелил. Муравьи упрямо пёрли на меня, оставалось лишь нырнуть под палубу, скрываясь в кубрике. За спиной стучали, как заведённые, острые ноги преследователей, а я танцевал, пиная им навстречу стулья и столешницы, опрокидывая бочки, безостановочно паля из пистолета, то и дело подбадривая:

– Ну же! Это всё, что вы можете? Глупые насекомые! Валите в свой муравейник, вам нечего тут ловить! Я не подаю ничтожествам!

Однако, несмотря на видимый кураж, внутри я был собран и трезв. Спустившись на уровень ниже, я заблокировал две двери, чтобы преследователи хоть немного повозились, и остановился подле орудийного порта. Поднатужившись, мне удалось откатить назад тяжёлую пушку. Высунув ногу наружу, я замер, выжидая. Жвалы хищно клацали, грозя мне адскими муками, ороговелые ноги стучали почище молотков в рабочем квартале. Наконец, дверь начала сотрясаться от тяжёлых ударов алебард и гизарм по ту сторону. Секунда, другая – и дерево лопнуло, а в проём потянулись трясущиеся от вожделения лапы. Я выстрелил последний раз и, протиснувшись через орудийный порт, выпрыгнул наружу. Вода приняла меня холодным всплеском. Руки и ноги ритмично заработали, унося тело подальше от брига.

Когда я отплыл примерно на треть версты, по ушам стегнуло громогласным взрывом, перерастающим в рокот и плеск от падающих на водную гладь останков корабля. Иляс подорвал пороховой погреб. Не желая уворачиваться от падающих на голову горящих досок, я нырнул. Меня окружала кромешная мгла, нарушаемая вспышками и сполохами у поверхности. Выждав с минуту, я поплыл к берегу. К этому моменту заговорили пушки береговой охраны. Арон методично поджигал фитили орудий, отправляя новые и новые снаряды в остов сотрясающегося в предсмертной агонии корабля.

Когда я выбрался на пристань, меня уже ждал донельзя довольный Иляс. На какой-то момент мне показалось, что его лицо – прежнее. Лейтенант псковской пехоты самодовольно смотрел на утихающее зарево пожара, а отголоски пламени плясали в его глазах. Но я тотчас себя одёрнул, словно не позволяя в это поверить. И правда. Знакомое, едва ли не родное лицо было будто немым. Мускулы расслаблены, взгляд холоден и спокоен. Так не смотрит живой.

«И никакой он не довольный. Это злобная радость. Злорадство».

Заметив меня, он лишь коротко кивнул, снова переводя взгляд на тонущие останки.

– Хорошо сработали, – бросил я.

– Угу, – хмуро отозвался он.

Я мог бы сказать, чтобы он не унывал. Что всему есть смысл, и даже эта крохотная победа – наша новая борьба, но язык не повернулся этого сделать. Слова застряли в глотке, забираясь обратно, стыдясь своей сути. Я знал, отчего так.

«Он верит мне и пойдёт дальше, куда угодно, возможно, даже, как и раньше – до конца. Но мы не равны. Я могу вынырнуть из этого кошмара в другой, чуть менее мерзкий, как вынырнул из этих тёмных вод, но он – нет».

– Иляс, дружище… – проговорил я, севшим голосом.

– Воронка успокаивается, – заметил он, глядя мне за спину.

– В этот раз быстро.

– Когда как, – неопределённо ответил Иляс. – Тебе пора уходить.

– Надо разыскать уцелевших, раз открылась воронка, посылали за беглецами…

– Я знаю, что делать, Алексей, – мертвенным голосом отозвался Иляс. – Тебе пора уходить. Мы справимся.

Я закрыл глаза и, успокаивая дыхание, замер. Сначала ничего не происходило. Прибойные волны клокотали где-то неподалёку, то и дело слышались пощёлкивания и всхрапы утихающего пожарища. Звуки становились всё тише и тише. На голову обрушилось головокружение, участился пульс, я часто задышал… А затем с хрипом согнулся, хватаясь за голову. Виски ломило от боли, но давление быстро спадало. Я замер посреди каминного зала, который уже видел однажды. Моё тело лежало аккурат там, где когда-то скончался Михаил Хшанский.

«Сколько прошло времени? Это же было совсем недавно. Чёрт подери, там и правда иначе течёт время… И эта проклятая усталость, я словно вечность не спал… Хотя…».

Я едва не расхохотался. Не спал. Следовало бы диву даться, какими категориями мне удавалось теперь мыслить, порой забывая о собственной участи. Но не осталось во мне ни весёлости, ни сил удивляться. В руке был сжат лист бумаги. Я заставил себя сесть и осторожно расправил письмо, во второй раз вглядываясь в аккуратный каллиграфический почерк Ольги.

«Если вы читаете это письмо, значит, вам не хватило чести и отваги покончить с собой. Что ж, тем хуже для вас! Вы отняли у меня мужа, я расплатилась с вами той же монетой. Мне всегда было интересно, какого это – быть неживым слугой, всё понимающим, слышащим, но безвольным. Михаил не раз и не два уговаривал меня завести мормилая для охраны. Каждый раз я отвечала отказом. "В наш дом нет хода бродячей смерти", – говорила я. Однако же она всё равно явилась по наши души. Да будет проклят тот день, когда Марианна полюбила несчастного Антони! Увы, воспитание детей не всегда даётся легко. Теперь девочка усвоила урок и не позволит себе играть в чувства. Что же до вас, я заклинаю милостивую Эвт и дарующий жизнь свет, найдите в себе хоть каплю воли, дабы издохнуть. Полно осквернять землю и проливать кровь. Дела Веленских не в счёт, но с вами мы теперь квиты. Больше не пытайтесь нас искать! Я не намерена прятаться вечно. Если ещё хоть раз ваша нога ступит на наш порог, клянусь сердцем дочери, я заставлю вашу прачку страдать, как никогда прежде. Не важно, что её тело мертво. Амулет мормилая – и её, и ваш – у меня! Не забывайте об этом. И будьте прокляты. О.А. Хшанская».

Снова скомкав лист бумаги, я равнодушно бросил его в камин. Затылок опустился на ковёр. Я лежал привычно, словно это было абсолютной нормой, глядя в потолок и думал.

«Всё-таки на особняк напали Хшанские. Это были они. Но откуда Ольга узнала, что меня не будет? Шла на риск, собираясь банально штурмовать в лоб? Слишком топорно. Однажды они уже так поступили, а закончилось всё ещё большими неприятностями. Значит, знала, что меня не будет. Она в сговоре с некромантом? Но откуда ей было знать, что я вернусь?! Мирел Арджинтарий не мог отпустить меня, пленив в тот вечер. Моя смерть стала бы его исцелением. Так откуда обо всём узнала Ольга? Возничий! Был возничий, который привёз меня и сопровождающих в замок! Он попросту испарился, в результате чего мне пришлось бог знает сколько часов топать назад».

Я резко подскочил и несколько раз прошёлся по залу взад-вперёд, а затем застыл, глядя в камин на скомканное письмо.

«Игра внутри игры? Ольга знала, что мне назначили свидание, но не была осведомлена об истинных мотивах принимающей стороны. Она заменила извозчика на своего человека, чтобы тот проследил и обо всём доложил? Но услышав пальбу, соглядатай не мог наверняка знать, чем кончилось дело. Выходит?..».

Дальнейшие выводы казались всё более и более сумбурными. По всему выходило, что извозчик не только доставил меня, Адама Костиля и Станислава Обнорского к замку, он ещё и проник внутрь, убедился, что разыгравшаяся драма не в пользу вампира, вернулся к экипажу и отбыл, обо всём уведомив свою госпожу.

«Я бы услышал его, – продолжил размышления я, снова ложась на пол. – Была ночь, мои чувства до нельзя обострённые, уловили бы даже поступь мыши. Нервы были на пределе, я не мог никого проморгать. И всё же… Упустил. Может, извозчик не человек? Другой мормилай? Ольга в письме утверждала, что у их семьи такового не было. Намеренное введение в заблуждение?».

Я рывком сел, обхватив колени. Вопросы, вопросы, ничего не понять. А ведь я пришёл в это место лишь для одного – свершить кровавую месть. Дом оказался пуст и покинут, ни Хшанских, ни даже слуг. Когда я хотел было уйти, меня позвал амулет Арона, а по возвращении из мира Амбраморкс ждали всё те же нерешённые загадки и вопросы.

«Может, хотя бы сжечь здесь всё? – злобно подумал я, осматриваясь. – Бессмысленный поступок… Возможно, именно такого от меня и ждут. Тогда уходить и снова искать. Но где? Всё с начала?».

Я вышел из каминной, педантично прикрыв за собой дверь, а затем уставился на парадную лестницу. Вот стоит Михаил, отсюда выходит Марианна. Их лица восставали из памяти, призраками двигаясь по дому. Где крылась ошибка? Что я недоглядел? Или не мог видеть? Тряхнув головой, я развернулся и толкнул входную дверь. Едва моя нога ступила на улицу, раздалось щёлканье взводимых курков на добром десятке ружей, нацеленных мне в грудь. Прокурор Анджей Сапуловский собственной персоной стоял в центре безоружный, но глядел на меня с превосходством и нескрываемой радостью.

– Вы арестованы, – улыбаясь жёлтыми кривыми гнилушками зубов, заявил он.

– Потрудитесь зачитать, по какому именно обвинению, – хладнокровно парировал я.

– Вашим злодеяниям соответствует внушительный список обвинений, но распинаться перед душегубом, как и играть с ним, мне – человеку чести, не пристало.

– Я думал, прокурор хоть чем-то отличается от бандита на содержании дворянского дома.

Сапуловский побагровел от ярости, но я намеренно рисковал, надеясь хоть что-то из него вытянуть, прежде чем начнётся заварушка. Он зря пугал меня ощеренными и готовыми к бою мушкетами.

«Стрелять в меня? Вставайте в очередь!».

– Назовитесь, сударь, – процедил Анджей сквозь зубы.

«Поймал, – мысленно хохотнув, подумал я. – Ну, что ж, ладно. Будь по-твоему!».

– Александр Веленский! – торжественно ответил я.

Прокурор не подал вида, будто удивлён. Бьюсь об заклад, он готов был услышать любое имя. Оно его не интересовало.

– Александр Веленский, вы арестованы. Сложите оружие!

Я уже успел изучить диспозицию достаточно, чтобы понять, что дела мои плохи.

«Проклятая дверь за спиной захлопнулась. Деться с крыльца некуда. Шаг в сторону – и меня изрешетят. Сдаваться? Снова? Дьявол, это становится дурной привычкой. Но это менее глупо, чем поймать с десяток пуль. Нет. Не сегодня».

– Воля ваша, – равнодушно пожав плечами, бросил я.

Сказав это, я нарочито медленно извлёк из-за пояса два пистолета, положив их на ступени лестницы. Затем отстегнул пояс с саблей, уложив его туда же.

– Взять его, – расплывшись в улыбке, скомандовал прокурор.

Глава 2

Взошедшему на эшафот остаётся лишь одно – принять его за сцену.

Меня бросили в темницу, заключив под неусыпную стражу двух молчаливых типов, вооружённых лишь короткими дубинками. По крайней мере, никакого огнестрельного, как и холодного оружия при них не наблюдалось. Окон в камере не было, а потому я скучал и разглядывал тюремщиков. Ими были громадные типы, похожие словно братья-близнецы. Тяжёлые челюсти, кулаки размером с добрый пивной жбан, словом, красавцы.

– Почему вас двое? – спросил я на удачу. – Я и одного через решётку не смогу убить.

В ответ лишь молчание.

– Когда меня вызовут на допрос?

Снова молчание.

– Здесь хотя бы кормят?

Тишина, только крысы попискивают в отдалении.

– Ладно, не хотите говорить, так и не надо. Я понимаю, вы на службе. Но так уж случилось, что мне не с кем больше говорить. Поэтому извольте слушать.

Мною не было встречено замечаний, а потому, набрав воздуха в лёгкие, я продолжил.

– Знаете ли вы, что такое душа? Ещё вчера или неделю назад, ну, может, месяц… Ах, чёрт меня подери, пусть будет полгода назад… Так вот, я думал, что знаю. Душа – это то, что делает человека им самим, сказал бы я. Умерло тело, умирает и душа. Никогда не верил в этот вздор, что мы куда-то уходим, перерождаемся или попадаем в царство вечной радости. Уж простите, если задеваю ваши чувства, но поверить в такой бред может только очень недалёкий человек. Ну, какая в бездну вечность? Это бессмысленно и к тому же до одури скучно. Мы каждый день врем себе и окружающим, совершая одни и те же ошибки. Цикличность наших поражений – вот истинная вечность, величие которой достойно олицетворения в роли какого-нибудь бога. Такого же, как мы – безумного, жадного и жестокого. Скажу больше, я одного такого встречал. Но знаете… Вот что смешно… Каким бы жутким и неизмеримо пугающим он ни был, тот факт, что его можно увидеть, свергает его же божественный статус. То, что можно увидеть, можно и потрогать, так? Хотя это тоже заблуждение, ответите вы. Нельзя же потрогать небо? Может, и нельзя… Но можно в небо хорошенько харкнуть, в сердцах прокричав что-нибудь забористое. Плевок, правда, возвратится назад. Но человеку, который возненавидел само небо, хочется думать, что это не его плевок вернулся, это небо плюнуло в ответ.

Внезапный удар в бок застал меня врасплох. Я так увлёкся собственным словесным потоком, отвернувшись от решётки, что не уловил момента, когда дверь отворилась.

– Садись жрать, – прогремел надо мной незнакомый голос, добавив для усиления эффекта очередной пинок.

Мне не было ни больно, ни обидно. Я хмуро глянул исподлобья на тюремщика, приняв из его рук деревянную миску. Есть не хотелось, как и всегда, но я себя заставил.

«Ещё не известно, что они обо мне знают. Нужно до конца исполнять роль живого человека. Мы ещё поиграем с тобой, прокурор Сапуловский».

Каша была омерзительна настолько, насколько можно испортить и без того некачественный продукт. Закончив трапезу, я презрительно отбросил тарелку в сторону, нагло уставившись на бугаев по ту сторону решётки.

– Воды, – бросил я, не сводя глаз с того, который принёс кашу.

Он помолчал, выдерживая мой взгляд. Затем, подойдя к решётке, приспустил штаны и принялся мочиться прямо в камеру, глупо улыбаясь. В коридоре послышались шаги. Тюремщик поспешно отпрянул, делая вид, что ничего не было. К камере подошёл новый персонаж. Немолодой, но поджарый мужчина лет сорока смерил меня оценивающим взглядом. Лицо визитёра не выражало никаких эмоций, кроме некоего делового нетерпения. Он был гладко выбрит от подбородка до макушки. В мраке, нарушаемом лишь сполохами факелов, его лысина поблёскивала от капелек пота. Пытливые глаза жадно изучали меня, лучась нетерпением. На мужчину была надета белоснежная мантия с изображением крылатого льва, стоящего на задних лапах.

– От еды не отказываетесь… Это хорошо, – шепеляво проговорил он, глядя как-то странно, словно сквозь меня.

Затем, развернувшись, он зашагал прочь, быстро сказав тюремщикам:

– Отведите обвиняемого в допросную.

Звякнули ключи, скрипнула ржавая решётка. Мордовороты подхватили меня, не давая опомниться, выламывая руки, едва не ломая плечевые суставы, и потащили по коридору следом за лысым в белой мантии. То и дело встречались камеры с другими узниками. В воздухе стоял невыносимый запах человеческих испражнений, пота и гари. Я пытался шагать самостоятельно, перебирая ногами, но меня то и дело били по рёбрам, заставив, наконец, отказаться от попыток шевелиться. Мне не было больно, лишь противно. Я никогда не выносил излишнего и чрезмерного насилия, а эти двое словно ненавидели меня за все собственные злоключения, наказывая за каждый вздох.

«Неужто моя речь их так проняла? Хотя, скорее всего, обычные садисты на службе у других, узаконенных».

Меня доставили в тёмное помещение с плотной дверью. Тюремщики зажгли четыре факела, разнеся их по стенам. Осмотревшись, я понял, что шутки кончились. Нельзя сказать, чтобы я не ожидал подобного, но всё-таки представлял будущий допрос менее жутким. Наверное, справедливо было бы сказать, что иногда лучше не смотреть вовсе, чем увидеть подобное. Помещение представляло собой самую настоящую камеру боли и смерти. Посередине располагался замаранный застарелыми разводами стол, снабжённый кольцами, крюками и кожаными ремнями для фиксации тела узника. Рядом – столик поменьше для письма. На стенах свисали различные ножи, пилы, иглы, щипцы, воронки, плети разной длины и толщины. Многочисленный арсенал вмещал в себя различные изуверские устройства и приспособления. Одно напоминало тиски, расположенные на уровне головы сидящего на стуле человека, другое походило на нужник, только было оборудовано сверлом. Я невольно почувствовал дрожь, пробежавшую по телу, и нервно сглотнул. Даже учитывая мой донельзя пониженный болевой порог, стало страшно.

«А я ещё ляпнул, представляясь – Александр Веленский. Что-то последнее время я стал допускать постыдно много ошибок. Я примерно помню генеалогию Веленских, вписать туда какого-нибудь кузена не составит труда, но придётся выдумывать, где родился, вырос. Я ничего этого не знаю. Я слишком плохо знаком с этой проклятой страной. Меня подловят. Как пить дать, подловят. И тогда пытки станут форменным истязанием. Глупо, очень глупо. Так трясся над сохранностью тела, собирался кому-то там мстить… И так попался».

Лысый мужчина в мантии сидел на единственном не похожем на пыточное приспособление стуле и терпеливо ждал, пока мордовороты уложат меня на стол. Я знал, что если бы взбрыкнул немедленно, то весьма вероятно смог бы что-нибудь сделать. Приходилось себя одёргивать, внутренне кляня за малодушие.

«Что, увидал щипцы да свёрла и сразу в штаны наложил, офицер? Не тешь себя иллюзиями! Если я вскачу, пусть даже схватив какую-нибудь острую приспособу со стола, двое громил изобьют меня до смерти. Я безоружен и в меньшинстве. Нужно быть крайне осторожным. Пытки не избежать, но в ней же моё спасение».

Тем временем лысый подхватил толстую свечу и зажёг её, созерцая гипнотическую пляску пламени, пожирающего фитиль. Проведя ладонью по неровной поверхности столешницы, неизвестный педантично расправил несколько свернутых свитков, открыл чернильницу, к которой приложил длинное гусиное перо, и что-то записал.

– Ваше святейшество, он готов, – пробубнил один из тюремщиков, когда они закончили меня пристёгивать.

– Ступайте, – холодно отозвался мужчина в мантии. – Ждите за дверью.

Отложив перо, он посмотрел мне в глаза, задумчиво и, словно бы даже устало.

– Меня зовут Матей Кнедлик. Я инквизитор церкви Святой Эвт Перерождённой.

Он замолчал, испытующе уставившись на меня.

– Теперь вы, – благожелательно кивнул он. – Назовитесь, сударь.

– Моё имя Александр Веленский. Но мне не понятно, зачем об этом спрашивать, если вы привели меня в пыточную камеру. Или инквизитор Матей Кнедлик собирался пытать неизвестного ему человека?

– В вашем положении паясничать – непозволительная роскошь, – рассеянно отозвался инквизитор, почесывая ногтем указательного пальца висок. – Но дабы выстроить мостик взаимопонимания между нами, я удовлетворю этот глупый вопрос. Я всегда спрашиваю имя человека у него самого. Представьте, многие оказываются не теми, за кого себя выдавали ранее. Вот вы не из таких людей?

– Определённо нет, – надменно ответил я, продолжая играть роль наглого аристократа.

Матей Кнедлик поморщился, будто раскусил несвежий орех. Его лицо изобразило презрение к мне и разочарование в услышанном. Встав, он прошёлся вдоль стены, рассматривая изуверские пыточные приспособления. Инквизитор что-то взял, но мне было не посмотреть, что именно, ремни крепко держали, не позволяя вертеть головой.

– Перестаньте со мной играть, – сказал он и вонзил мне под ноготь безымянного пальца левой руки иглу.

Я почувствовал боль, но, учитывая природу того, кем теперь являлся, едва ли бы вздрогнул. Просто ощущение. Однако не следовало этого показывать. Я взвыл так, словно с меня заживо сдирали кожу, внутренне подавляя желание расхохотаться. Матей резким движением извлёк иглу, поднося её к пламени свечи. Изучив капельки крови, он чему-то удовлетворённо кивнул, будто соглашаясь с невысказанным доводом, и сделал пометку в свитке.

– К какому виду нечисти вы причисляете себя, заблудший?

Я вздрогнул.

«Как он меня раскусил? Кровь? Ну, конечно же! Что теперь будет?».

– К какому виду чего? – прошептал я, делая вид, что ещё отхожу от боли.

Игла вонзилась под ноготь мизинца другой руки, пройдя едва не насквозь. Я отчётливо расслышал омерзительный хруст и тотчас разразился очередным воплем. Было больно, но вполне терпимо.

«Жаль, что я не могу заплакать».

Тем временем инквизитор снова изучал капли крови на кончике иглы, с интересом нагревая её от пламени свечи.

– Вопросы буду задавать только я, – сообщил он вновь, сверля меня полным превосходства и решимости взглядом. – К какому виду нечисти вы причисляете себя?

– Ни к какому не причисляю! Я человек!

– Сейчас, да, – согласился инквизитор, даже кивнув в подтверждение. – Или вы очень похожи на человека, чью личину и имя узурпировали.

В руках инквизитора появились резные чётки из красного дерева с камнем, похожим на рубин.

– Я приказываю тебе назвать имя того, кто подчинил это тело, – громогласно объявил инквизитор и приложил камень к моему лбу.

Мне показалось, что рубин тёплый. От него действительно исходили волны необъяснимой природы силы, но она не причиняла вреда. Во всяком случае, я не ощущал ни боли, ни страха.

Матей Кнедлик по-кошачьи наклонился, будто принюхиваясь. Схватив меня за лицо, инквизитор разжал пальцами веки, заглядывая в глаза так, будто ожидал увидеть там искомого нечистого духа.

– Ты хорошо прячешься, но я всё равно тебя чую, дитя тьмы, – прошептал мужчина, с отвращением отдергивая руки.

Подойдя к стоящему неподалёку ведру с водой, инквизитор обмакнул кисти, брезгливо стряхивая капли. После Матей замер, изучая свои пальцы. Вернувшись к столу, инквизитор оставил очередные пометки в свитке. Посидев с минуту погружённым в мрачные и таинственные размышления, он странно посмотрел на меня и проговорил:

– Я знаю, что ты не отпустишь этого доброго человека, сын тьмы. Но ты зря ликуешь. Я подбираю ключ для любого замка.

– Когда это мы перешли на «ты»? – осведомился я. – У меня влиятельная семья. Стоит моим близким узнать, что вы здесь вытворяете…

– Как мы заговорили, – хохотнул инквизитор, оживившись. – А какую именно семью ты имеешь в виду, заблудший? Ту, что поклоняется Атраше и терзает праведников в преисподней?

– Инквизитор, вы бредите. Я не понимаю, о чём идёт речь.

Внезапно в дверь постучали. Матей раздосадовано оторвал взгляд от своей жертвы, прокричав:

– Ну, чего ещё?

– Ваше святейшество, тут пришли… Это… К вам, – раздался неуверенный голос мордоворота-близнеца.

– Я занят, – мрачно ответил Матей, не спуская с меня глаз.

– Ваше святейшество, тут… – мордоворот смолк, поскольку его перебил чей-то решительный и жёсткий голос.

– Имперская инквизиция. Маркус Ава́лос, паладин ордена Карающей плети великой Эвт.

Инквизитор помрачнел лицом. Бросив на меня раздражённый взгляд, он, наконец, ответил:

– Почту за честь, если названный рыцарь Маркус присоединится к допросу подозреваемого.

Дверь медленно отворилась. На пороге стоял по-истине великан. Два мордоворота, что топтались позади него, теперь казались мне смешными и нелепыми карликами. Рыцарю пришлось пригнуться, чтобы переступить порог. Голова мужчины, как и у Матея, была чисто выбрита, что позволяло видеть старые шрамы, которые её покрывали. Холодные, по-военному спокойные и бесстрастные глаза словно ощупывали застывших перед ним людей. Рот Маркуса Авалоса походил на тончайшую прорезь в гипсовой статуе, точно был лишён губ. Широкая квадратная челюсть придавала его образу суровой и диковатой красоты. Задержавшись взглядом на мне, он коротко кивнул, словно мы старые знакомые. Неспешной походкой, будто находился у себя дома, рыцарь прошёл к столу, за которым сидел инквизитор, и без разрешения подхватил свитки, бегло их просмотрев. Каждый шаг паладина сопровождался металлическим бряцаньем, поскольку тот был вооружён до зубов. Вычурный полуторный меч покоился на поясе, то и дело лязгая ножнами по полу. За поясом – два пистолета, перевязь с длинным кинжалом, на груди накрест ремни с пулями и пороховницами. Брезгливо отбросив свитки и переведя взгляд на инквизитора, паладин громыхнул:

– В чём его обвиняют?

Матей Кнедлик явно был человеком не из пугливых, однако тон рыцаря и названные им регалии всё же произвели на него должное впечатление. Он нервничал и не ждал от разговора ничего хорошего, поэтому вынужденно процедил:

– Обвинений великое множество, как у городского прокурора, так и у церкви. Я полагаю, перед нами сидит некий вид нечисти, порождённой вампиром.

– Порождённый, я не ослышался? – протянул паладин.

– Так и есть.

– Насколько мне известно, высших вампиров уничтожили ещё в прошлом веке, – продолжил рыцарь. – Проявляются лишь низшие из некромантов-отступников. Вы хотите сказать, что у вас под носом завёлся высший вампир, способный обращать?

– Есть такое предположение.

– То есть вы только предполагаете, но поимкой не озаботились.

– Его ищут.

– Хорошо. Какие основания полагать, что обвиняемый не человек?

– На это указывают свидетельские показания, я так же выявил ряд физических признаков, например, свёртываемость крови, – надменно заявил Матей. – Я полагаю, он недавно обращён вампиром или находится под властью одержимости, которая едва начала проявляться.

– Место укуса обнаружили? – осведомился Маркус, бросая в мою сторону полный сомнений взгляд.

– Н-нет… Не обнаружили, но это только пока… Возможно, раны затянулись.

– Рана от укуса высшего вампира оставляет след навсегда.

– Послушайте вы, рыцарь Карающей плети великой Эвт, – гневно вскричал Матей Кнедлик. – Как вы верно помянули, вот уже век никто не сталкивался с подобным! Что вы хотите от меня?! Я только приступил к работе, а тут вы!..

Я слушал их и не верил своим ушам. Мир, в котором мормилай Алексей Яровицын оказался совсем недавно, становился всё шире и туманнее. Его границы исчезали на глазах, а законы переписывались и попирались, будто во сне.

– Не смейте говорить со мной в таком тоне. И успокойтесь. Вы позоритесь перед «обвиняемым», – и глазом не моргнув ответил Маркус, издевательски выделив последнее слово.

– Чем обязан визиту, Маркус Авалос? – взял быка за рога Матей. – Я на службе и веду допрос.

– Я разыскиваю одного человека. Он не местный, но по моей информации должен был навестить Крампор.

– Почему тогда вы обращаетесь к инквизиции и ко мне лично? Для розыска людей существует городовой, – заметил Матей.

– Потому что тот, кто мне нужен, лежит на столе перед вами.

– Позвольте… – нервозно выдавил из себя Матей, вставая. – Что это значит?!

– Этот человек принадлежит ордену Карающей плети. Он наш агент. Произошло недоразумение, арест ошибочен.

Матей побагровел, его руки затряслись, сжимаясь в кулаки.

– Вот грамота, подписанная Отражением Великой Эвт, – пророкотал паладин, опуская на стол грамоту со множеством цветных лент, скреплённую печатью. – Вы обязаны отдать предъявителю сего любого человека, на которого я укажу.

Инквизитор дрожащими руками поднял документ, принявшись жадно читать. Дойдя до последней строчки, он благоговейно припал губами к сургучному оттиску и нехотя, но с достоинством поклонился рыцарю.

Глава 3

И пала на него тень, и в тени той он обрёл своё истинное имя.

Стук колёс кареты время от времени сменялся шуршанием. Слух доносил всхлипывания воды, шелест травы и деревьев. Я уже битый час притворялся спящим. После того как загадочный рыцарь забрал меня из застенков инквизиции, мы не разговаривали. Маркус Авалос грубо затолкал меня в карету, действуя с какой-то излишней поспешностью. Невзирая на всю помпезность, продемонстрированную рыцарем в момент своего явления в пыточную, едва мы оказались на улице, она улетучилась, будто унесённая ветром. Потом была долгая дорога в неизвестном направлении и томительная тишина. Я притворялся спящим, лежал с закрытыми глазами, обдумывая произошедшее.

«Кто он такой? Зачем я ему нужен? Стоп. Всё сначала, по порядку! Арест производил городской прокурор, но позднее я оказался в руках инквизиции. Как такое могло произойти? За всё время, что я прожил в Крампоре, не припомню, чтобы хоть что-то слышал о работе этого ведомства. Мне даже не было известно, где у них штаб? В вопросах религии господствовал компромиссный политеизм. Кто-то поклонялся мёртвому богу Лот, кто-то его ни то жене, ни то сестре Эвт. Лишь фигура Атраши витала где-то в сумерках, стыдливо спрятанная и позабытая. Зачем им инквизиция? Что считается ересью?».

Я припомнил слова инквизитора, пытавшего меня.

«К какому виду нечисти вы причисляете себя, заблудший? Чёрт побери… Что он имел в виду? Ему было известно, что я мормилай или же нет? Допустим, что нет, тогда какие могут быть варианты? Мормилай или вампир? Но вампир выглядит иначе, я сам видел. Впрочем, возможно, то чудовище – это не его первоначальный образ, а следствие длительной мутации, пока твари удалось до меня добраться. Но инквизитор не просто меня терзал, он изучал мою кровь. Тогда, возвращаясь к вопросу о видах нечисти… А есть ли какие-то ещё?».

Маркус закашлялся, затем, пробормотав ругательство. Я замер, вслушиваясь, но кроме скрипа колёс более не раздавалось ни звука.

«Был ещё один любопытный момент на допросе. Инквизитор осведомился, какую именно семью я имею в виду, назвав меня заблудшим. "Ту, что поклоняется Атраше и терзает праведников в преисподней?" – спросил он. Резюмируя услышанное, можно предположить, что они считают, будто кто-то втайне от церкви поклоняется Атраше, которая в свою очередь взращивает некий культ, условно назовём его "культом проклятых", что терзает праведников… Где? В преисподней. Бред какой-то. Если они считают себя праведниками, то как попадают в плен к той, кого отрицают? Ещё эта преисподняя. Что это за место? То, что я видел? Амбраморкс? Но там живёт не Атраша, если она вообще когда-то существовала. В Амбраморксе всем заправляет жирная тварь Дулкруд, который… Хм… Что ещё более странно… Вообще никак не отмечен во всеобщей религиозной бредятине, которая и без того не согласовывается!».

Я понял, что если пролежу ещё хоть минуту с закрытыми глазами, то совершенно точно рехнусь. Бесконечные вопросы, что сыпались на голову, вызывали уже не интерес или страх, а раздражение, граничащее с озверением. Хотелось вскочить и крушить всё вокруг. Я резко распахнул глаза, уставившись на паладина.

– Доброе утро, рыцарь Маркус Авалос, – поздоровался я, садясь.

– Скорее вечер, сударь, – заметил рыцарь.

Маркус сидел напротив, глядя так, словно ждал моего пробуждения, как второго пришествия Лот. В его глазах было нетерпение и интерес. Дождавшись, пока я приду в себя и сяду, рыцарь, не отрывая от меня взгляда, подхватил с сидения кожаный бурдюк. Вырвав зубами пробку, он сделал глоток и вытер пепельные усы, довольно причмокнув. В нос ударил пленительный аромат благородного виноградного вина. Рыцарь протянул бурдюк, ухмыльнувшись, и сообщил:

– Кровь Его.

– Ну, раз Его, – устало бросил я. – Тогда можно.

Учитывая контекст, с позволения сказать застолья, я без сомнений употребил бы и всё содержимое бурдюка, но вынужденно отпрянул. Живительное тепло скользнуло по горлу, устремляясь дальше в пищевод и наполняя тело жаром, разрастающимся в груди.

– Положите руки на стол, я осмотрю раны.

– Благодарю покорно, ничего не нужно. Ран нет, так, пустяки.

– И всё же.

– Я отказался. Разве это не понятно?

– Вы не сильно-то вежливо разговариваете с тем, кто спас вашу шкуру… Как бишь вас… Ах, да… Александр Веленский, если мне не изменяет память.

– Отнюдь, благородный рыцарь Маркус. Я же сказал "благодарю". Невежлива была лишь ваша настойчивость.

Паладин зыркнул на меня тяжёлым, близким к раздражению взглядом. Шумно выдохнув, он смолк, изучающе глядя мне в глаза.

– У меня к вам очень серьёзное дело. Оно касается судьбы не только вашей, но и судеб многих других людей, – заговорил он, неспешно выстраивая слова в предложения, обстоятельно их проговаривая, будто беседовал с ребёнком. – Для того чтобы не терять время, которого у нас с вами, увы, не в достатке, нужно достичь определённого доверия. Как я понимаю, тот факт, что вас освободили моими усилиями, не в счёт?

– Меня арестовали, не предъявив обвинения. Затем пытали, не предъявив обвинения. Затем вы освободили меня, предъявив поддельный документ. Я же никакой не ваш агент, сударь! Откуда мне знать, что вы и Матей Кнедлик не заодно?

– С какой стати мне быть заодно с этим мясником? – пророкотал рыцарь, глядя на меня стальным взглядом.

– Ну, даже и не знаю. Например, с такой, что освобождение может быть фикцией, призванной развязать мне язык.

– Вы меня разочаровали, – помолчав, заявил великан.

– Чем же?

– Очевидно, сударь, что вы мерите окружающих по себе. А то, что звучит из ваших уст, не делает чести говорящему.

– То есть по-вашему я подлец и интриган? – уточнил я.

– Выходит, что так, – пожав плечами, словно бы равнодушно ответил Маркус.

– Остановите карету.

– Сударь, прошу не глупите…

– Остановите карету! – взревел я, вскакивая.

Рыцарь и не подумал пошевелиться. Даже встав, я был немногим выше него. Маркус смотрел на меня с ещё большей антипатией, но всё же грохнул тяжёлым кулаком в стенку позади себя, зычно гаркнув:

– Алейо, останови!

– Тпрррр! – раздался голос невидимого возничего.

Не дожидаясь, пока карета полностью остановится, я открыл дверцу и выпрыгнул наружу. Мы были посреди тракта, где-то в глуши. Куда ни глянь – убранные поля, то тут, то там с проседью снега. Повертев головой, я уставился на Маркуса, который, последовав за мной, выбрался из экипажа.

– Вы забрали мои вещи?

– Да, – кивнул паладин.

– Когда планируете вернуть?

Рыцарь неспешно подошёл к объёмному сундуку, привязанному позади кареты. Вальяжно и будто бы даже сонно извлёк из объёмного кошеля на поясе связку ключей, затем отпер замок. Запустив огромную ручищу внутрь сундука, он извлёк нечто, обёрнутое плотной тканью, и передал мне. Я нетерпеливо сбросил ткань и чуть не ахнул. В ладони лежал амулет Арона. Поспешно осмотрев его, я нашёл заветную гравировку: «Ф.К».

«Подлинник, сомнений быть не может!».

Поскорее надев его на шею, я ощутил прежнее спокойствие. Очнувшись в застенках крампорской инквизиции, самое большое разочарование заключалось в утрате амулета – единственной ниточки, связывавшей меня с миром Амбраморкс, в котором остались двое последних на всём свете людей, которые были за меня.

– Ваше оружие хранится там же. Вы сможете его забрать, как только выслушаете меня.

Маркусу действительно удалось меня заинтриговать.

– Спасибо, – бросил я, возвращаясь в экипаж.

Маркус последовал за мной. Всё так же невидимый кучер по имени Алейо взвизгнул на козлах, и карета снова тронулась в путь.

– Ладно, ваша взяла, – примирительно проговорил я. – Прошу простить мой прежний тон. Увы, некоторые обстоятельства моей недавней жизни заставили меня стать прямолинейным и раздражительным.

– Вам не за что извиняться, я прекрасно понимаю, о чём идёт речь, хоть мне и не известны все подробности ваших злоключений.

– Хорошо. Вы обещали мне что-то рассказать. Я очень внимательно вас слушаю.

– Да, так и есть, обещал. Но этот разговор будет долгим и, возможно, займёт не один день. Однако прежде чем начать, я желаю вернуться к тому месту, на котором мы остановились до того, как начали ругаться.

– Извольте.

– Положите руки на стол, я осмотрю раны, – всё тем же ледяным тоном, что и обычно, невозмутимо заявил рыцарь.

Я вдруг понял, что Маркус Авалос оказался не только умнее, но намного хитрее меня.

«Купил амулетом, чтобы снова вернуться к теме, на которой я взорвался в прошлый раз. Ему зачем-то это надо. Вот только зачем? Инквизитор изучал мою кровь. Этот тоже будет? Что именно интересовало и первого, и второго?».

Ответ был очевиден.

«То, что стало частью меня, новой личности. Их интересует мормилай, но не обычный, а такой, как я. Сумевший освободиться. Значит, для них я в чём-то опасен или уникален. Означает ли это, что Маркус не спасал меня, а лишь представляет иное ведомство, которое, как и инквизиция, желает заполучить подопытного? Такой вариант нельзя отметать. Как он тогда сказал? "Маркус Авалос, паладин ордена Карающей плети великой Эвт". Чёрт, никогда о таком не слышал. Карающая плеть… Что это может быть? И снова эта Эвт, будь она неладна!».

Я нехотя опустил ладони на откидной стол. Рыцарь бесцеремонно подхватил меня за кисть двумя пальцами. Даже никогда не считавший себя щуплым, я нервно сглотнул. По-другому это было не назвать – лапа. Огромная лапа паладина размерами походила на медвежью. Я тотчас подумал, что если бы этот великан захотел причинить мне вред, ему бы не понадобилось оружие. Закончив осмотр, Маркус проговорил:

– Очень быстро затягивается. У вас завидная регенерация.

– Вполне обычная, это вы подоспели вовремя. Инквизитор не успел как следует со мной поработать.

– Да уж, как же не успел. Слышал я ваши крики. Будьте покойны, такое и сквозь стены услышишь.

Я не успел ничего возразить, как вдруг рыцарь быстро заговорил.

– На этом пальце ноготь неправильно растёт, он его повредил, видимо, когда колол вас. Это легко исправить. Будет жечь, но лучше потерпеть и сделать прямо сейчас.

Внезапно Маркус сжал мои пальцы и простёр над ними кисть свободной руки. Карету озарил тёплый свет, бивший, казалось, прямо из ладони паладина. Я почувствовал тепло, сменяющееся жжением. Очень зачесалась кожа, а затем плоть начала дымиться. Я зашипел от боли, какую давно не ощущал, и дёрнул руку на себя. Рыцарь держал крепко, но, едва завидев моё перекошенное от боли и гнева лицо, тотчас ослабил хватку, и экзекуция прекратилась.

– Что это было?! – прорычал я, ошеломлённо глядя на ожог.

– Врать не буду, – спокойно ответил паладин. – Проверка. Моя сила исцелила бы живую плоть, но вам причинила вред.

– Сила? Да кто вы вообще такой? – вскричал я, вскакивая со скамьи.

– Маркус Авалос, паладин, – терпеливо проговорил рыцарь.

– Вы прекрасно поняли, о чём я! – цедя слова сквозь зубы, бросил я. – Что это за свет?!

– Я упомянул, что нам предстоит долгий разговор, в ходе которого вам многое станет понятно.

– Как часто за время этого разговора вы попытаетесь нанести мне вред? – мстительно осведомился я.

Рыцарь глянул на меня с упрёком. Я вдруг ощутил стыд. Он явно не пытался строить мне козни, проявлял терпение и участие, пусть и многого не договаривал, хотя, быть может, ещё попросту не успел сказать всё.

– Больше не попытаюсь, – всё тем же бесстрастным голосом заявил паладин. – Я и сейчас не хотел этого делать. Моя сила соткана из мельчайших частиц солнечного света, которые преломляются сквозь мою душу, словно через призму. Так я могу исцелять людей, несерьёзные раны – вполне.

– Никогда не слышал о подобных талантах, – проговорил я, успокаивая дыхание и вновь садясь на место.

– Это немудрено. Многие годы назад… Да что там годы… Века! Сила ушла из нашего мира… Хотя, если точнее, не ушла, а была рассеяна. Человечество погрузилось во мрак неведения. Падение нравов, упадок, разложение. В кромешной тьме остались лишь те, кто покорился злу.

– Некроманты? – бросил я наугад.

– Некроманты, – подтвердил он. – Хотя изначально их не задумывали такими. Они должны были служить проводниками заблудших душ, а стали узурпаторами, тюремщиками и палачами.

– Это слово, которым вы представились… Паладин… Какую идею вы преследуете? Вы противостоите некромантам? В этом ваша цель?

– Не всем, а лишь тем из них, кто преступил божественный закон – поработил чужую душу. Я истребляю вампиров.

– Похоже, что я зря начал задавать вопросы, – хмыкнул я, подняв усталый взгляд на Маркуса. – У меня в голове каша.

– У нас очень мало времени, но лучше и правда начать издалека.

Постучав по стенке за своей спиной, рыцарь выкрикнул:

– Алейо, как найдёшь подходящее место для привала, останавливай!

– Да, господин! – донеслось снаружи.

Обратив на меня взор, полный торжественности, словно отец собирался поведать сыну о величайшем деле своей жизни, Маркус вкрадчиво заговорил.

– Когда-то их было трое. Первым в мир пришёл Великий Лот. Он создал себе жену Эвт, а затем подарил той сестру – Атрашу. Лот и Эвт – муж и жена правили миром живых, а Атраша – бестелесный бог сумрачных пустошей, правила миром мёртвых. Но однажды между ними случился раскол. Атраша, завидовавшая счастью старшей сестры Эвт, сумела отравить Лот, и первобог впал в вечный сон. Атраша спрятала его тело под чёрным солнцем мира, который тайно создала. Она назвала его Амбраморкс – мир-тюрьма. Тогда Эвт пошла войной на Атрашу. События, что произошли после, едва не стоили жизни всему живому. Богини бились веками. Создавались ордены и культы, взращивались последователи. Поняв, что не могут одолеть друг друга один на один, богини начали создавать из своей силы сущности или, как их ещё называют, отражения. Всего отражений было двенадцать, по шесть на каждую из сестёр. И тогда… порядка семисот лет назад случилась самая страшная битва, какую помнил наш истерзанный мир. Победителей не было, остались лишь проигравшие. Человечество впало в забытье, а боги и их отражения растворились, словно исчезнув.

– Они перебили друг друга? – вступился я.

– Вроде того. Может, не все погибли, но те, что уцелели, обессилели настолько, что мир лишился самого главного чуда – магии. Среди людей перестали рождаться те, кто обладал отголоском божественной силы. Мы надолго затормозились в развитии, стали разобщены, да и пережитки войны, в которой многие народы оказались по разные стороны баррикад, тоже не просто забыть.

– На минуту вернёмся к тому, что ты со мной сделал, – остановил его я.

– Да, – кивнул паладин, впервые улыбнувшись. – Ты всё правильно понял. В мир возвращается сила. Снова стали появляться те, кто может быть носителем огня первых трёх.

– Но ты причинил мне вред. Наша сила чужеродна?

– Совершенно так, – снова кивнул рыцарь.

– Значит, мы с тобой, как ты выразился, по разные стороны баррикад? – уточнил я, только теперь заметив, что мы перешли на «ты».

– И да, и нет. Война Сестёр окончена! Сила возвращается в наш мир! Мы с тобой, – он вдруг встал, и фанатичный блеск в глазах паладина вызвал у меня оцепенение, – живём в особое время! В век, когда мир вновь увидит чудеса! Мы должны сделать всё, чтобы сохранить силу и приумножить её.

– Кто мы, Маркус? – спросил я напрямую.

– Я представляю Орден Пера и Луны.

– А как же Карающая плеть великой Эвт?

– Фальшивка для инквизитора.

Я грустно улыбнулся. Враньё. Враньё. И ещё раз враньё. Я так от него устал и сам так в нём погряз, что давно перестал чувствовать и ощущать себя иначе как игроком, актёром на сцене какого-то безумного театра.

– Я уже дважды встречался с представителями этого ордена… – начал я, но паладин меня тотчас перебил.

– Нет, не дважды! Лишь однажды. Вампир ударил первым! Это и правда были наши люди. Они присматривались к тебе, пытались понять, изучали! Он убил их обоих, обратив на свою сторону, а затем использовав, чтобы поймать тебя.

Я тяжело вздохнул и расхохотался.

– То есть мы снова возвращаемся к чёртовому некроманту, который вампир, да ещё и высший, как теперь выясняется! Ваш разговор с инквизитором происходил при мне! Ты же сам утверждал, что высших не существует.

– Не существовало и очень давно. Не сотню лет, как думает Матей Кнедлик. Много дольше. Но мир меняется! Сила снова возвращается в него, и падший некромант стал высшим вампиром.

– Очень хорошо, – проговорил я, чувствуя такую ярость, что готов был поклясться: услышу ещё хоть одну ложь – залеплю ему в морду. – Тогда как я, безвольный мормилай, смог убить высшего вампира, который ранее меня же и создал?!

– Ты не безвольный мормилай. Ты смог освободиться. Ты прошёл через Амбраморкс. Только ты и мог его убить, как равный! Только на тебе и не было его власти, потому что ты его творение и проклятие.

– Которое тот не добил… – пробормотал я.

– Что? – переспросил Маркус.

– Так… Пустое… Ладно, оставим эти древние сказки. Уж извини, но на сегодня с меня хватит. Но последний вопрос. Зачем вам нужен я? Пусть и освободившийся мормилай. Я убил своего создателя, я разыгранная карта.

– Ты больше не мормилай в привычном понимании этого слова. В момент смерти высшего вампира происходит выброс его силы, энергии душ, которую он накопил за годы своего существования. Если бы рядом не было другого некроманта, пострадал бы целый регион. Сила некроманта могла поднять мёртвых в радиусе пяти вёрст. Нет ничего хуже, чем осквернённый погост… Крупный город мог кануть в небытие. Но Крампор цел и процветает. Это значит, что ты не безвольный мормилай. И, чёрт побери… Как тебя по-настоящему зовут?

– Алексей Яровицын.

– Значит, не полянец, а рус, – хмыкнул рыцарь, глядя на меня стальным взором. – Алексей Яровицын, ты больше не мормилай, ты – некромант.

Глава 4

Доброта и ум – свойства старости. Но лишь безрассудство молодости позволяет этим качествам созреть.

Костёр, потрескивая, пожирал хворост. С вечера Алейо насобирал изрядное количество сухих веток, должно было хватить на полночи. Оруженосец рыцаря оказался совсем ещё молодым парнем, едва ли достигшим совершеннолетия. Его непослушные чёрные кудри торчали во все стороны. Большие карие глаза смотрели с вызовом и азартом. Юноша явно гордился своим статусом при таком господине. И он, и рыцарь спали под моей неусыпной стражей. Остановившись на привал, мы поужинали, после чего Маркус собрался было назначать ночной караул, но я его огорошил.

– Мне не нужно спать, ты должен знать, – сказал я, видя его замешательство.

Рыцарь и правда показался мне сконфуженным. Мы так долго разговаривали в дороге, что паладин будто забыл, кем в действительности является его спутник. Кроме того, Маркус столь настойчиво твердил о необходимом доверии, что теперь пришёл его черёд продемонстрировать не только лояльность, но и веру.

– Прошу вернуть мне оружие, – добавил я, заметив, что он сомневается. – Ночная стража – дело опасное. А мы, кажется, поняли друг друга. Думаю, теперь нет нужды в прежнем ограничении.

– Ты прав, – сдержанно ответил паладин.

Когда на поясе вновь оказалась верная сабля, на душе стало намного спокойнее. Я стал менее нервозен и мнителен, чем, казалось, несказанно обрадовал спутников. Алейо уснул очень быстро, закутавшись в спальный мешок. Маркус спал в карете. Боковые скамьи и откидной столик в экипаже раскладывались в прекрасную двуспальную кровать. Я слышал, как рыцарь ворочается и кряхтит. Часа два он не спал. Я не видел Маркуса, но мне достаточно было слышать его сопение. Ночное чутьё никогда не подводило. По прошествии трёх часов его дыхание выровнялось, и он забылся тревожным сном. Я знал, что, вопреки всем словам и уговорам, рыцарь не доверяет мне до конца. Просто не может. Его долгий и сбивчивый рассказ бередил мою душу, посеял сомнения и породил бесчисленные вопросы, но всё же… подарил надежду или её иллюзию. Нельзя жить одной лишь местью, как невозможно бесконечно лгать или вечно трястись от страха. Рано или поздно любой попросту не сможет выносить подобное и найдёт в себе силы разорвать порочный круг любыми доступными средствами.

«Ольга Хшанская, до чего же ты мелка и глупа, – подумал я. – Не знаю, кому ты служишь, чья рука направляла твою бессмысленную месть, но я не стану искать с тобой встречи. Не буду лишь по одной простой причине – ты, сама того не ведая, сыграла в моей судьбе пусть и роковую, но решающую роль. Ты лишила меня дороги назад. Желания исчезнуть и затеряться. И пусть будет навеки проклята даже сама эта мысль, но, забрав у меня Агату, ты вверила мне что-то иное. Это ещё нельзя назвать ни целью, ни смыслом. Но я хочу разобраться. Чувствую, что должен. А долг для офицера, пускай и мёртвого, – это не пустой звук. Когда-то я клялся служить своему отечеству. Теперь… Не послужить ли чему-то большему?».

Я снова был один в темноте и вновь глядел в бесконечную синеву ночного неба, наблюдая за тем, как далёкие звёзды вспыхивают и угасают. На душе разливалось леденящее спокойствие, нарушаемое лишь редкими сполохами работающей мысли. Перед тем как отойти ко сну, Маркус поведал мне ещё одну тайну. Думаю, он тогда ещё боялся меня оттолкнуть, но попросту не мог терпеть и желал поделиться чем-то сокровенным, во что верил. Рыцарь оставил меня один на один с ребусом, который, как ему самому казалось, он уже разгадал.

– Я зачитаю тебе небольшое литературное произведение, – сказал он, прежде чем ушёл в карету. – На его счёт имеются разные мнения, кто-то говорит, что это не более чем баллада, иные считают пророчеством.

– Какая версия ближе тебе? – спросил я.

– Последняя, – серьёзно ответил он. – Надеюсь, ты понимаешь, что праздно развлекать тебя поэзией не входит в мои планы.

Я кивнул.

– Текст очень старый. Писался и дополнялся в разные времена и разными людьми. Внемли и постарайся запомнить хотя бы суть.

Слова, сказанные рыцарем, огненными буквами запали мне в память, впечатались в подсознание. Я снова и снова возвращался к тексту, обдумывая и смакуя каждое слово.

Капли воды собираются в море,

Пролитые скорбным дождём.

Ветер взметнёт пыль знамён, суля горе.

Они снова сойдутся втроём.

Мне вдруг представился ветхий, иссохшийся старец, откладывающий перо и засыпающий. На его место тотчас явился другой, чуть моложе, но тоже древний, словно ему было не менее ста лет. Подхватив выпавшее из прежней, уже исчезнувшей руки перо, словно упавшее знамя, он принялся писать дальше:

Истины свет затерялся в тумане,

Уши заткни и, зажмурив глаза,

Внемли шёпоту душ в талисмане,

Под призрачным небом подняв паруса.

Старик выронил перо из трясущихся пальцев, его глаза закатились, и он осел, роняя голову на грудь. Вскоре его не стало, на месте, где всего мгновение назад сидел человек, покоилась лишь горсть песка, который тотчас смахнул внезапный порыв ветра. Видение продолжилось, но теперь за столом сидел юноша в монашеской рясе. Он запыхался, будто только что куда-то бежал, и теперь писал очень быстро.

Рождается свет за земным горизонтом,

Во мраке ночном вспыхнут сталью мечи,

Он выступит пламенным, яростным фронтом,

Явившись с изнанки, как дым из печи.

Место последнего писаря заняла пожилая женщина. Несмотря на преклонный возраст, её глаза не утратили блеска и ясности. Она посидела некоторое время, будто не решаясь взять перо в руки, а потом, обмакнув его в чернила, начала писать.

Услышьте, пророки, другим разнесите!

Явится из ночи неспящий герой,

Недобрый, незлой, неживой, неубитый,

Придёт нерождённый, что выбран судьбой.

С рассветом мы двинулись в путь. На вопрос, куда же мы в действительности направляемся, Маркус ответил весьма уклончиво.

– К моему другу. Я хочу показать тебя ему.

– И кто же твой друг?

– Он был мужем и отцом, князем и полководцем. Сейчас он никто, почти как ты. Его как бы нет, он перешёл на иной уровень бытия.

– Очень вдохновляюще, – хмуро заметил я. – И зачем мне это знакомство?

– Ты можешь у него многому научиться.

– А если я не хочу?

Я уж было подумал, что рыцарь собирается проигнорировать мой вопрос, но тот всё же ответил.

– А какой выбор у тебя есть? – пробасил Маркус, глядя на меня в упор. – Погрязнуть в убийствах и терроре, пока тебя снова не поймают? Может, ты рассчитываешь заслужить отпущение грехов и спасение души? Серьёзно? А у кого именно, ты не думал? Алексей, ты в ловушке, так же, как и любой носитель божественной искры, отголоска их силы. Так же, как и я сам. Ты не сможешь жить обычной жизнью, даже если убедишь себя в том, что то существование, что ты влачишь, – это жизнь!

– Я про другое, – нехорошо усмехнулся я. – Кто сказал, что я хочу помогать тебе? Я выслушал лишь одну сторону конфликта, но их же две, не так ли?

Паладин аж побледнел от негодования и теперь уже ничего не ответил. Оставшуюся часть пути в тот день мы провели в молчании, каждый наедине со своими мыслями. К вечеру мы достигли города под названием Сканьда. Маркус распорядился, чтобы Алейо остановился у первого попавшегося трактира или постоялого двора, поскольку задерживаться в его планы не входило. Однако нам пришлось проехать мимо семи подобных заведений, прежде чем Алейо сообщил хорошие новости: есть свободная комната!

– Зачем нам вообще комната? – спросил я, когда попросту устал от игры в молчанку. – Вы оба вполне поместитесь в экипаже, а мне спать не надо. Могли бы миновать поселение.

– Во-первых, рыцарь не спит со своим оруженосцем на одной постели, – хмуро заметил Маркус.

– Это не постель, а банальное походное удобство, которое сэкономит деньги и время, – парировал я. – Минувшей ночью Алейо прекрасно скоротал ночь под открытым небом.

– На пороге январь, Алексей.

– И весьма тёплый, даже вода не замёрзла.

– Я не хочу без нужды проверять парня на прочность. Если можно заночевать в тёплой постели, мы так и поступим, – безапелляционно заявил Маркус. – Во-вторых, нам нужно пополнить съестные припасы, всё равно пришлось бы заезжать в город.

Сказать по правде, мне очень не хотелось снова оказываться в городе, пусть даже это и не был Крампор. Маркус по сути похитил меня, выцарапав из лап инквизиции подлогом. И меня, и его искали, я в этом не сомневался. Голубиная почта наверняка разнесла приметы беглецов во все города Поларнии. Оттого я не понимал, как Маркус может быть столь беспечен. В конце концов я озвучил рыцарю свои опасения.

– Ты мыслишь верно, – кинул он. – Но ошибся в одном… Просто не знаешь текущей ситуации. По стране прокатилась волна арестов. Не ты один был задержан городовой стражей, а затем передан инквизиции. Похоже, что они решились пройтись широким бреднем в надежде на щедрый улов.

– То есть ищут многих? Но кого?

– Да, многих. Полагаю, не все согласились добровольно оказаться за решёткой. Слухи об облаве на ведьм и алхимиков ходили давно. Кроме того, грамота, которую я оставил Матею Кнедлику, не только фальшивка, но была обработана специальным составом. Один приятель постарался.

– Любопытно, – хмыкнул я. – Инквизитор жив?

– Конечно же, жив. Бог с тобой, я же не мясник какой. После нашего отбытия она должна была сгореть, выбросив дурманное облако. Он вряд ли вспомнит, кто именно приходил и о чём мы говорили.

– Неплохо, – довольно буркнул я. – Ещё вопрос. Ты сказал, что ищут ведьм и алхимиков. Ведьм? – уточнил я. – Маркус, тебя послушать, вся Поларния – это одна большая сказка, в которой оживают мифы и легенды.

– Смешного тут ничего нет, – покачал головой рыцарь. – Ведьмами их называют условно. Это скорее для простолюдинов объяснение, чтобы не мешались да содействовали. Пугалка для дурачков! Вообще они ищут носителей искры, иными словами дара, каким владеем мы с тобой. Природа этого дара их не волнует.

– Что, вот так гребут всех подряд?

– Всех, кто вызвал своими действиями подозрение.

– Подозрение в чём? И зачем им все? Не все же преступники.

– Алексей, когда я хочу тебе что-то рассказать, ты кривишь рожу, а когда спрашиваешь сам, не веришь. Что ж, слушай ещё одну, как ты говоришь, сказку. Я думаю, грядёт война! Отражения – создания Эвт и Атраши, просыпаются в людях, но их сила распылена между десятками, сотнями, может даже тысячами душ. Их начали собирать. Кто именно и зачем, я сам ещё не знаю. Но ясно одно: у кого будет больше таких душ, тот получит неоспоримый перевес.

– «Война Сестёр окончена, Алексей!» – проговорил я, внимательно следя за его реакцией. – «Мы должны сделать всё, чтобы сохранить силу и приумножить её». Так, кажется, ты говорил, да? А теперь речь идёт про неоспоримый перевес. Ты мне многого не договариваешь, Маркус. Так не пойдёт.

– Неделя пути до замка моего друга. У него ты получишь ответы на все вопросы.

– Если это не очередная ловушка, из которой я уже не выберусь.

– Ждёшь, что я стану тебя уговаривать? – рассерженно выпалил Маркус. – Не дождёшься. Хочешь уйти? Знаешь, что? А, катись! Видят боги, я сделал всё, что в моих силах.

Я смерил его нахальным взглядом и отвернулся.

«Когда и куда катиться, я тоже решу сам».

Покинуть город с рассветом не удалось. Крики разъярённой толпы разносились над крышами, эхом отскакивали от стен, проникая даже в самые тёмные закоулки. Маркус, едва заслышав приближающийся гвалт, вышел, дабы разузнать, что стряслось. Вернулся он по обыкновению мрачным, объявив, что городское ополчение перекрыло все дороги.

– Инквизиция ловит ведьму, – сообщил он.

– Вот мы и приехали, – резюмировал я.

Я тотчас представил себе подвалы инквизиции. По телу невольно пробежала дрожь, а рука зачесалась в том месте, где некогда вспыхнула кожа от «лечения» силой рыцаря Маркуса. Алейо же отнесся к новости с присущим ему легкомыслием.

– Как думаете, она хорошенькая? – мечтательно пробормотал он, рассеянно ковыряя вилкой принесённую с кухни яичницу. – Наверняка молодая и очень горячая штучка!

– Если поймают, гореть она будет. Можешь не сомневаться, – бросил рыцарь, накручивая ус на указательный палец.

Я не разделял нездорового интереса Алейо ни к личности ведьмы, ни к способу её умерщвления. К тому же, со слов Маркуса, термином «ведьма» могли назвать кого угодно, лишь бы раззадорить толпу. Быть может, это даже не женщина. Возможно, речь вообще про меня самого.

– Как думаете, господин, если бы у ведьмы родился от меня ребёнок, он мог бы претендовать на вступление в наш Орден?

Из всех фантазий молодого оруженосца Маркуса эта показалась мне особенно забавной. Я с интересом уставился на паладина, ожидая, как именно тот будет прочищать голову юному болтуну. Однако реакция рыцаря оказалась весьма неожиданной. Подумав с минуту, он ответил:

– При вступлении в Орден прежде всего необходимо предоставить древо своего рода, подтвердить благородность кровей всех дедов и бабок. Но это для тех, кто не владеет искрой создателя. Сейчас времена меняются. Важно, что именно она принесёт в Орден.

Алейо выглядел озадаченным.

– Но я имел в виду другое. Если частица силы ведьмы соединится с моей в нашем ребёнке, он станет сильнее нас обоих?

Рыцарь едва не подскочил от негодования, бросив на меня быстрый взгляд.

– Ты не доживёшь до свадьбы, Алейо, если не укротишь свой дрянной язык! – взревел Маркус.

Я сделал вид, что ничего не произошло.

«Сейчас расспрашивать паладина бесполезно. Но оруженосец интересно проболтался. Получается, он что? Не просто паж, а ученик, преемник? Он тоже владеет силой!».

К полудню со стороны городской ратуши донесся колокольный звон. Выглянув на улицу, я увидел, что народ потянулся на зов.

– Поймали, – резюмировал рыцарь, вставая. – Выдвигаемся, кордоны скоро будут сняты.

Маркус спустился на первый этаж таверны за продуктами в дорогу, а Алейо отправил готовить карету. Я решил присоединиться к оруженосцу.

«Пускай господин суровый рыцарь понервничает. А ну, как нет, начну выспрашивать его подопечного про всякое запрещённое».

Алейо очень любил ухаживать за лошадьми. Запрягая в поводья, он расчёсывал им гривы, угощая накануне припасённым яблоком. Это действительно были красивые, благородные животные – две пегие голубоглазые кобылы. С благодарностью принимая лакомство, они послушно ждали, пока оруженосец оденет на них упряжку.

– Жаль будет с такими расставаться, – сообщил Алейо, заметив, что я за ним наблюдаю. – Но с моим господином иначе никак. Мы много времени проводим в дороге. Без смены лошадей загубим животин. И каждый раз я скучаю. Надо бы их напоить.

– Я принесу, – сказал я и, подхватив ведро, направился к колодцу.

Постройка казалась намного более древней, нежели окружавшие её бревенчатые дома. Мне на ум пришло именно такое слово – «древний». Колодец представлял собой выложенный крупным булыжником цилиндр, укрытый от попадания внутрь листьев и пыли покосившимся навесом. Раскрутив лебёдку, я спустил ведро. Цепь заскрипела, высвобождаясь из скрутки, вскоре послышался всплеск. Прокрутив ещё несколько витков для верности, я начал вращать лебёдку в обратном направлении.

Поднимать оказалось намного тяжелее. По виду ведро было литров на десять-двенадцать, не больше, но вращать подъёмный механизм пришлось с усилием. Я было списал это на вес самой цепи и едва не отскочил от неожиданности, увидев, кого поднял на поверхность. Ухватившись тощими, посиневшими от холода руками за цепь, держалась молодая девушка. Ей с натяжкой можно было дать лет шестнадцать. Короткостриженые волосы налипли на лицо, скрывая глаза. Простое бежевое платье промокло насквозь. Её бил озноб, а губы беззвучно что-то шептали. Я подхватил тщедушное тельце, как вдруг ледяная кисть легла мне на шею.

– Не выдавай меня! Умоляю, не выдавай! – едва слышно произнесла девушка.

– Успокойся, я не собирался никому тебя выдавать, – растерянно ответил я. – Как ты здесь оказалась?

– Помоги, – прошептала девушка, смахивая прилипшую ко лбу чёлку и открывая глаза.

На меня смотрели невероятно прекрасные глаза. По цвету – чистый изумруд, светлевший ближе к зрачку. Её взгляд был полон отчаяния и боли, страдания и муки. Синие от холода губы приоткрылись, являя ряды белоснежных зубов.

– Сделай так, чтобы мальчик ушёл, и отнеси меня под навес, – вновь прошептала девушка.

Я не сомневался и секунды, понимая, что состояние у незнакомки критическое. Подняв на Алейо взгляд, я выкрикнул первое, что пришло в голову:

– Маркус уже дважды звал! Чего ждёшь?

Алейо поднял на меня изумлённый взгляд. Между нами был колодец, юноша не мог видеть хрупкой девушки на моих руках.

– Э-э-э… Что?

– Что слышал! – крикнул я. – Бегом!

Алейо едва ли не подпрыгнул от неожиданности и шмыгнул к двери в общий зал. У меня было очень мало времени. Я сознавал, что совершаю ошибку, что делаю что-то крайне необдуманное… но её глаза… Они свели меня с ума, заставив действовать.

Дождавшись, когда Алейо исчезнет за дверным проёмом, я прижал к груди хрупкое тельце девушки и бросился бежать к сеням. На моё счастье во дворе не было ни души – все отправились к ратуше понаблюдать за представлением. Нести оказалось намного проще, чем вытягивать на цепи. Она весила килограмм сорок, не больше. Бедняжке едва хватило сил, чтобы поднять руки, сцепив их на моей шее. Её трясло от холода так, что стучали зубы. Я влетел в конюшню, словно таран, едва не упав, уложил девушку на сено, растирая ледяные ладони и пытаясь согреть их дыханием.

– Сними с меня платье, – прошептала спасённая. – От него только хуже, оно мокрое и тяжёлое, как доспехи.

Я повиновался, спешно расшнуровывая завязки. Стаскивая с едва шевелящейся девушки платье, я совершенно не отдавал отчёт своим действиям. Всё происходило по наитию. Просто потому, что это сейчас было необходимо. Под платьем девушка ожидаемо оказалась совершенно нагой. Никакого нижнего белья. Стыдливо прикрывая ладонями совсем крошечную подростковую грудь, она поджала колени, всё также трясясь.

– Тебе нужна хоть какая-то одежда, – не выдержал я. – У нас наверняка что-нибудь найдётся. Я спрошу Алейо!

– Умоляю, не надо. Не выдавай меня! – снова зашептала бедняжка.

Её губы тряслись, а из глаз полились слёзы. Взгляд девушки был таким тяжёлым и жалостливым, что я был готов в тот момент ради неё на всё.

– Мы тебя не выдадим! С чего ты взяла? Кого ты боишься?

– Горожан, – выдавила та, неотрывно глядя мне в глаза. – Им всё равно, кого поймать. Люди теряют голову и видят в каждой рыжей ведьму, а за зелёные глаза отправляют на дыбу, будто они всему виной. В прошлый раз меня едва не забили камнями… Это инквизиция… Они травят нас, словно саранчу.

– Поэтому ты пряталась в колодце? – прошептал я. – Это тебя искали с утра?

– Ты можешь меня отсюда забрать? – с надеждой вопросила девушка.

– Наверное, да… Но кто ты?

– Не говори своему господину!

– Послушай, он мне не господин…

– Неважно, – всхлипнула она. – Твой рыцарь не станет церемониться!

– С чего ты взяла?

– Все благородные одинаковые.

– Но с чего ты взяла, что я другой?

Она не ответила. Тонкие ладони опустились, являя мне её наготу. Я невольно сглотнул. Девушка была юна, но столь притягательна, что невольно в голове пронеслись весьма неподобающие ситуации мысли.

Выглянув из окна, она осмотрела двор, остановившись взглядом на карете.

– В том ящике позади много места?

– Вообще-то да. Мы перевозим там дрова для растопки костра, когда ночуем в дороге.

– Иди к двери, твой друг уже вот-вот вернётся. Задержи его! Может, мне удастся спрятаться в ящик. Когда появится возможность, забрось туда хоть какую-то сухую одежду.

– Допустим, но что потом…

– Я обязана тебе жизнью! – прошептала девушка, прижалась к мне всем телом и поцеловала в губы.

Я тотчас испытал к ней влечение, вскипятившее мою кровь. Мы смотрели друг на друга, больше ничего не говоря. Секунды таяли. В глазах незнакомки мне чудились туманные образы, словно я глядел в отражения на водной глади озера. Глаза манили, заставляя весь остальной мир меркнуть.

Не дожидаясь ответа или согласия, зеленоглазая беглянка бесцеремонно вытолкала меня наружу. Понимая, что в сущности не делаю ничего дурного, я повиновался, занимая пост у двери в трактир. Я слышал шорохи, как она забирается внутрь вещевого ящика и закрывает его. Как и говорила незнакомка, вскоре послышались шаги. Алейо выглядел недовольным, о чём не преминул доложить:

– Ну, спасибо! Теперь господин думает, что я недостаточно чуток, чтобы различить его голос!

– Он звал, – отозвался я, напуская на себя флёр надменности. – Маркус прав. Ты невнимателен.

– Ну, кому-то из нас привиделось, – слабо скрывая раздражение, буркнул Алейо. – А вода? Вы же… А… Понятно…

– Колодец там, – холодно заметил я, мотнув головой.

Алейо глянул на меня многозначительным взглядом, но не решился вступать в дебаты. Вскоре паладин появился во дворе, неся на плече мешок с провизией. Не дойдя нескольких шагов до кареты, он остановился, оглядывая стены домов, словно кого-то искал. Его глаза вгрызались в каждый уступ кладки, тёмный угол, окно, дверь, а ноздри раздувались. Мне даже показалось, что рыцарь принюхивается. Задержавшись взглядом на мне, Маркус нахмурился.

– Надо убираться, – проговорил он. – Пока опасность миновала, но кто знает, что припасёт день ещё. Тебе не стоит вот так расхаживать даже по внутреннему двору.

– Меня всё равно видел с десяток постояльцев.

– Это не повод знакомиться с целым кварталом.

– О таких вещах говорят заранее, – сказал я.

– Садись, – прохрипел паладин, подозрительно осматривая меня. – Или чего-то ждёшь?

– Нет, – ответил я и направился к карете, украдкой поглядывая на вещевой ящик.

Глава 5

Ровняя других под свою страсть, мы сами становимся мерой зла.

Ровняя других под свою страсть, мы сами становимся мерой зла.

Карета выехала с постоялого двора, и, постукивая колесами по мощёной мостовой, Алейо безмятежно насвистывал, правя в сторону восточных ворот. Мне было не по себе. Я сознавал, что предаю доверие, а возможно, и дискредитирую своих спутников. Но каждый раз, когда просыпались сомнения, я, вспоминая зелёные глаза замерзшей до полусмерти девчонки, оправдывал свой выбор необходимостью.

«Так надо, и всё! – говорил я себе. – Меня никто не спрашивал, хочу ли я восстать из мёртвых, быть спасённым и так далее».

– Ты что-то необыкновенно молчалив сегодня, – заметил рыцарь, испытующе глядя на меня. – Тебя что-то гложет?

– Удалось что-нибудь узнать? – спросил я, меняя тему разговора. – Кого именно ловили?

– Я не знаю, кого ловили. Может, ведьму, может, алхимика, может, мормилая, да хоть святого, – хмуро доложил Маркус. – Всё зависит от доказательств. Сканьда – весьма народный город. Здесь верны традициям открытых процессов и категорически отвергают подземные следственные мероприятия инквизиторов. Если доказательства окажутся косвенными, то весьма вероятно, подозреваемого отпустят сегодня же.

– Зачем поднимать такой шум, если они не прямые?

– Представление. Людям нужно как-то развлекаться. Так они чувствуют себя частью системы правосудия. Это полезно и верхам, и низам, – ответил рыцарь, посмеиваясь. – Одни забывают о своих горестях, играя в коллективную значимость, другие манипулируют их сознанием, отвлекая от действительно важных проблем.

По мере того как карета продвигалась в сторону центра, стал слышен усиливающийся людской гомон. Я осторожно отодвинул занавеску, наблюдая за тем, что происходит снаружи. Вокруг нас шагало множество людей, все спешили, то и дело толкаясь и спотыкаясь. Многие уличные торговцы проворно снимали свои прилавки со снедью, спеша за толпой.

«Сегодня им удастся за час-другой продать весь товар, если, конечно, гарнизон не прогонит, – думал я. – Жаждущие увидеть своими глазами чужую смерть, да ещё и законную, с готовностью отдадут последние деньги, лишь бы в этот момент что-то жевать. Если же никого не казнят, что ж, тем лучше. Вынести оправдательный вердикт на сытый желудок куда как сподручнее».

Иногда в просветах между домов была видна площадь, к которой тянулись потоки людей. Город стоял на холмах, поэтому за всем светопреставлением можно было наблюдать сверху. Задержавшись на одном перекрёстке, пропуская колонну всадников, мы смогли лицезреть вдалеке три столба, вокруг которых сооружали кострища. Не один, а три. Площадь перед ратушей окружала толпа, насколько хватало глаз. То тут, то там реяли дворянские знамёна. Не только чернь – весь свет общества собирался принять участие, отчего происходящее приобретало и политический окрас.

– Столбы неспроста. Мне даже стало любопытно… Неужели ересь? Заехать, что ли, узнать, кто будет выступать обвинителем? Впрочем, ладно, пустое. Нам-то какая разница. Если задержанные по подозрению в ереси принадлежат к знати, пускай и небогатой, не исключено, что начнётся резня, – заметил рыцарь, как и я, следивший за происходящим со своей стороны окна. – В наших интересах оказаться как можно дальше отсюда.

Поскольку окраины города опустели, карета без труда достигла восточных ворот. Скучающие стражники, завидев упряжку лошадей, несколько приободрились, однако вышел из караулки лишь один. Облокотившись на древко алебарды, он дождался, пока карета с ним поравняется, подняв ладонь.

– Сто-о-ой, – крикнул стражник. – Досмотр.

Если бы на карете имелся герб, страж непременно избрал бы иной тон. К тому же Алейо не был одет как паж богатого дворянина. У стража, навидавшегося за службу всякого, закрались подозрения и робкая надежда взять контрабандистов. Рыцарь небрежно отворил дверцу, придерживая её ногой.

– Маркус Авалос, – медленно процедил паладин. – Что-то ищешь, ищи, только не задерживай понапрасну! Мы спешим.

Говорил паладин, не вставая со скамьи, небрежно и чуть раздражённо. Страж несколько оробел, сознавая, что остановил не того, но, оглянувшись на своего напарника в надежде на помощь, не встретил поддержки. Рыцарь явно не собирался покидать карету, как и помогать городовому с досмотром. Чувствуя себя не в своей тарелке, стражник неловко коснулся дверцы, заглядывая внутрь экипажа, и осторожно осведомился:

– Маркус Авалос имеет желание покинуть город?

– Да, и побыстрее, – был ответ.

– Приказ о закрытии ворот ещё не отозван, – осторожно продолжил стражник.

– Мои глаза говорят мне о том, что ворота открыты, – надменно заявил паладин.

Ворота действительно не были заперты на засов, а защитные решётки подняты. Поскольку формально городу не угрожала опасность, приказ о закрытии можно было трактовать лишь как запрет на выезд. Сложно сказать, что послужило причиной тому, что ворота так и не были закрыты: природная лень или банальная усталость гарнизона, который ещё не сменился после ночной смены. Ополчение подняли во всеоружии ранним утром, а значит, заменить зевающих у ворот вояк было попросту некем. Видя сомнения стражника, рыцарь перехватил инициативу.

– У меня нет времени ждать, пока ведьм сожгут. Инквизиторы только начали готовить костры! Делай, что должно, и пропускай.

– Ведьм? Их несколько? Значит, таки пожгут? – мечтательно протянул стражник, присвистнув.

– Поймали троих, вроде бы. Жалеешь, что не посмотришь? Я бы тоже поглядел, но дело не терпит, впереди дальняя дорога. Держи, отдохнёшь после смены, – пробасил Маркус, кидая стражнику серебряную монету.

– Да уж, не повезло нам! – довольно оскалился служивый, засовывая серебряник за пояс. – Конечно же, сейчас вас пропустим, господин. Я всё понимаю, сам на службе, только… Извольте предоставить к досмотру поклажу… Такой порядок.

– Делай всё, что необходимо, – буркнул рыцарь, явно разочаровавшись в решении стражника. – Алексей, отопри сундук.

Мне стало не по себе, но ситуация развивалась слишком стремительно. Я медленно покинул карету, обошёл её и замер подле громадного сундука, закреплённого верёвками. Дождавшись, когда страж подойдёт, я поднял крышку, следя за реакцией мужчины. Он заглянул внутрь и замер, застыв словно истукан. Кажется, даже его зрачки остановились.

– Всё в порядке? – осведомился я.

– Да… В порядке… – пролепетал стражник, пребывая в состоянии странной апатии.

Он отстранился, словно желая как можно скорее уйти прочь, и зашагал к воротам, то и дело останавливаясь, будто забывая, куда и зачем идёт. Я посмотрел в ящик: нагая беглянка сидела, обхватив колени, но уже не тряслась от холода. В её глазах постепенно таял отголосок только что пущенной в ход силы. Не знаю, отчего я сразу понял, что всему виной именно она. Но клянусь, в тот момент зелёный цвет её совсем ещё детских глаз сменился ультрамариновой бездной, что смотрела на меня хищно и с вызовом. Ничего не сказав, я захлопнул крышку сундука и забрался в экипаж. Алейо гикнул на лошадей, тронувшись с места, пока страж не передумал. Тот как раз открывал ворота. Маркус выглядел всё таким же рассерженным, как и во время разговора со стражей. А на меня он неприязненно косился, но ничего не говорил. Прошло часа два, когда карета вдруг остановилась. Алейо отворил дверь, доложив:

– Господин, местечко тихое, как вы заказывали!

Мне это тотчас не понравилось, поскольку я не слышал их разговора и распоряжения, отданного рыцарем. Выйдя из кареты, я осмотрелся. Вокруг нас сплошной стеной стояли могучие ели. Узкая тропа, по которой проехал экипаж, терялась в буреломе.

«Когда и о чём он его просил? Когда я отходил со стражем?».

– Заряжай, – скомандовал рыцарь, бросив Алейо мушкет, а сам нарочито медленно и неуклюже извлёк из ножен огромный полуторник.

Привыкший выполнять приказы, особенно не задумываясь об их сути, оруженосец принялся за дело. Пока Алейо возился, паладин надменно разминал суставы, всем своим видом показывая, что не собирается посвящать меня в детали того, что происходит. Я невольно сделал три осторожные и, как мне показалось, незаметные шага назад.

– Алексей, ты тоже присоединяйся, – громыхнул паладин, грозно глянув на меня.

– К чему? – уточнил я.

– Доставай пистолеты и заряжай. Сейчас будет интересно.

– Ты вернул мне лишь саблю, – заметил я.

– Так возьми пистолеты сам, – нехорошо улыбнувшись, проговорил рыцарь. – Они в сундуке… Там… Позади кареты.

– Готово, – отрапортовал Алейо, как раз зарядивший мушкет.

Маркус тотчас приказал:

– Целься в сундук.

Происходящее выглядело как какое-то испытание. Я занервничал, чувствуя подвох. Сверля меня взглядом, рыцарь заявил:

– С такого расстояния Алейо поразит цель, не сомневайся. Скомандуй для выстрела сам.

– Выстрела во что? – медленно проговорил я. – В сундук? Для тренировки можно найти цель получше.

– У тебя есть какие-то предложения?

– Нет, – ответил я и выжидающе замер.

Рыцарь смотрел на меня, а я на него. Нарушил тишину Алейо:

– Так мне стрелять?

– Нет, – покачал головой я.

– Потрудись объясниться, Яровицын, – прорычал паладин, наконец, теряя терпение. – Какого черта, прости меня милостивый Лот, за подобное святотатство ты себе позволяешь?

– В колодце на постоялом дворе я нашёл девушку. Она прыгнула туда, спасаясь от погони обезумевших горожан. Когда я её достал, бедняжка еле дышала и почти окоченела от холода. Я не мог бросить девушку в беде и помог.

– Там девушка? – присвистнул Алейо.

– Это нечисть, – отрезал паладин. – Если высунется, снеси ей голову.

– Я и сам нечисть, рыцарь Маркус Авалос. Забыл? Я – мормилай. Мне тоже голову снесёшь? Для этого ты достал меч? Струсил?

– Выбирай выражения, – прошипел паладин.

– Э-э-э, господа!.. – растерянно начал было Алейо, но Маркус его тотчас заткнул.

– Целься в сундук!

– Лучше сразу в меня! – крикнул я.

– Это можно устроить, – кивнул Маркус.

– Может, это ты её бросил в тот колодец? – выпалил я, чувствуя, что закипаю от гнева.

– Эй, ты, в ящике! – пророкотал рыцарь. – Быстро наружу!

Крышка осторожно поднялась вверх, и на свет явилась голова испуганной девочки. Обсохшая за время поездки, она теперь выглядела ещё младше. Растрёпанные светло-русые волосы стояли торчком, напоминая одуванчик. Когда она вылезла, зябко кутаясь в слишком большой для неё свитер, который нашла в ящике, Алейо зарделся румянцем. Маркус же подобрался так, будто смотрел не на испуганного ребёнка, а на чёртова дракона.

– Держи её на прицеле, – приказал рыцарь, хлопнув Алейо по плечу, и добавил, переведя взгляд на девушку. – Подойди поближе.

Она казалась маленькой и беззащитной на фоне громадного и отчего-то злого паладина. Ступая по заиндевевшей пожухлой траве, девушка украдкой поглядывала на меня, явно ища защиты.

– Ты, верно, замерзла, милая. Вот, возьми, выпей, – произнёс Маркус, протягивая ей свой бурдюк с вином.

Осторожно принимая угощение, девушка припала губами к горлышку, делая глоток. Внезапно она вскрикнула и, подавившись, закашлялась. Её вырвало. Несчастная упала на колени, захлёбываясь плачем и кашлем. Я было кинулся к ней, но паладин остановил меня, схватив под локоть.

– Это не человек, – процедил он сквозь зубы, не отрывая взгляда от девушки.

– Ты что, глухой? Я и сам не человек! – взорвался я.

– Это освящённое вино, кровь Лота, – спокойно продолжил Маркус. – Оно не причинило тебе вреда, помнишь? А ей выжигает нутро, потому что она тварь из ночи. Попроси свою подружку открыть рот и показать ожоги.

– Прошу, скажи им, – взмолилась девушка, бросаясь ко мне, но подойти не успела.

Громыхнул выстрел мушкета. Пуля угодила бедняжке в живот. Я ошеломлённо уставился на Алейо, как вдруг Маркус, толкнув меня в грудь, шагнул к согнувшейся девушке и стремительным взмахом перерубил ей шею. Оцепенение и оторопь от жестокости спутников, на моих глазах убивших ни в чём не повинную девушку, сменились ненавистью, а затем ужасом. Она и не думала умирать. Отрубленная голова кричала да так, что мы попадали на колени, зажимая уши ладонями. Зелёные глаза, вновь подёрнутые ультрамариновой дымкой, сияли, челюсти безостановочно клацали. Вместо аккуратненьких детских зубов во рту её были длинные кривые клыки. Спустя минуту голова бедняжки смолкла, глаза потухли, а язык вывалился наружу.

– Из всех людей, которых ты встретишь, Алексей Яровицын, тебе стоит верить только мне и Алейо.

Я ничего не ответил, с отвращением глядя на отрубленную голову. Изо рта девушки сочилась тёмная жидкость, совершенно не похожая на кровь. Алейо, не теряя времени даром, сооружал костёр, то и дело нервно поглядывая на изуродованный труп. Парень сделал всё, что от него требовалось, но было видно, что он сильно перетрусил.

– Что это было? – я наконец-то смог выдавить из себя хоть какие-то слова.

– Ундина, – ответил паладин, с омерзением вытирая клинок бастарда. – Особый вид водной нечисти. Такие как она были призваны Атрашем во время Войны Отражений.

– Допустим, – выговорил я, с опаской обходя труп по кругу. – Но она не пыталась мне навредить. Я спас её. Она могла бы напасть, когда мы были наедине, но не сделала этого.

– Это значит лишь то, что в её планы не входило немедленно тебя убить, – вздохнул Маркус. – Ундина живёт в реке. Сканьда стоит на холмах, вдали от реки Наяды. Что нечисти делать в центре города так далеко от воды?

Я лишь пожал плечами.

– Она охотилась. И, возможно, учитывая то, где ты её нашёл, охотилась именно на тебя.

– Но она же не напала на меня, когда мы были наедине, – упрямо повторил я.

– Ундина не бьёт ножом или по голове, она забирается к тебе в самое сердце. Её добыча – мужчины, ундина подчиняет их волю, делая своими марионетками.

– Даже если это так. Мы не знаем, хотела ли она зла или действительно убегала.

– Думаешь, ты умён и справедлив? – хмуро вопросил рыцарь. – Чем она по-твоему питается?

– Не знаю, – невозмутимо ответил я. – Рыбой?

Я и правда не знал, но догадывался, что Маркус собирается меня удивить, рассказав очередную сказку, а потому начинал попросту валять дурака. Мне категорически претило его настойчивое желание монополизировать правду.

– Ундина не ест пищи, не пьёт воды, – заметил паладин. – Она питается только крадеными душами. Хотела она зла тебе или нет, это совершенно не важно. Сам факт её существования говорит о том, что она охотится. Причиняет зло, боль, забирает чужие судьбы. Ундины, которые долгое время голодают, выглядят не так, они похожи на сгорбленных годами старух. А эта словно совсем девочка. Такие самые опасные и жестокие!

– А ещё я помню, что вы, Алексей, кидали ведро в колодец, – добавил Алейо немного погодя. – Вёдра всегда держат снаружи, чтобы не ржавели в воде. Если бы ундина спустилась вниз по цепи, спасаясь от погони, то ведро должно было остаться при ней. Но его кто-то поднял наверх! Кто-то, с кем она пришла…

– Что ты ей рассказал про себя? – снова накинулся на меня рыцарь.

– Ничего, – честно ответил я. – Времени поговорить не было.

– Она тебя целовала? Говори, как есть, – продолжил допрос Маркус.

– Да, целовала, – нехотя признался я, срывая очередной восторженный взгляд Алейо.

– А потом ты смотрел ей в глаза, – заключил паладин.

– Не только в глаза, непогрешимый Маркус, – процедил сквозь зубы я, поигрывая саблей. – Ещё на грудь.

– У нас ещё меньше времени, чем я думал, – резюмировал рыцарь. – Нужно немедленно выдвигаться. Алейо, сжигать тело не будем. Скорее, в путь!

Алейо тотчас замельтешил вокруг дилижанса. Подойдя к ящику с поклажей, я достал перевязь с пулями и порохом, свои пистолеты. Затем принялся с невозмутимым видом собирать хворост.

– Алексей, времени нет, – звенящим от раздражения голосом окликнул меня Маркус.

– Ну, так езжай, – с вызовом ответил я. – Идите своей дорогой, убийцы. Нам не по пути.

Повисла гнетущая тишина. Я видел, что паладина разрывают сомнения и противоречия. Его глаза бегали, а рот свело такой судорогой, словно он закрыл его навсегда. Наконец, глянув на меня, словно на сына, который его разочаровал, он плюнул себе под ноги.

– Алейо, трогай, – бросил он, захлопывая за собой дверцу кареты.

Глава 6

Ты понимаешь, что изменился, лишь когда возвращаешься туда, где давно не был. То же место, те же люди, но всё чужое, словно по ошибке нарисованное в твоей памяти.

Земля ещё не успела хорошенько промёрзнуть и поддавалась, но копать одним лишь кинжалом было чертовски тяжело. Я расковыривал участок лезвием, а затем рыл руками. Не знаю, сколько так провозился, часа три, может, и больше. Руки были чёрные от грязи, под ногти набилась земля, вся одежда перепачкалась. Солнце ушло за горизонт, когда я, наконец, оттащил останки ундины в могилу. Хрупкое, совсем подростковое тело почти не имело веса. Я бережно уложил труп на дно ямы, затем сходил за головой. К счастью, глаза были закрыты. Готов поклясться, если бы они открылись, я бы не удивился, однако этого не произошло. Когда голова легла в могилу рядом с туловищем, мне захотелось что-нибудь сказать. Не пафосную речь, а хоть что-то.

«Неважно, кем ты была и как существовала. Мы не клянём волка за то, что он режет овец. Его кто-то задумал таким, как и тебя… Как и всех нас. Хотелось бы мне знать, кто автор этого безумия?».

В последний раз глянув на впалые щёки совершенно невинного личика, я принялся закапывать тело, загребая землю руками. Вдруг тело ундины озарило едва различимое зеленоватое призрачное свечение. Я протянул руку, повинуясь неясному инстинкту, и коснулся мёртвой ауры. Она струилась сквозь мои пальцы, словно вода, закручивалась вокруг запястья, словно пытаясь проникнуть под кожу. Я почувствовал родство с этой чистой и свободной энергией, ощутил силу, что она сулит. Сглотнув слюну, я опустил в сияние, что разгоралось с каждой секундой всё сильнее, вторую руку. По коже пробежали мурашки, сознание пьянило необъяснимым и доселе неведомым возбуждением. Свечение ауры мёртвой усилилось, становясь нестерпимо ярким. Я вдруг понял, что нужно делать.

Мысли были несущественны, излишни. Страхи отступили прочь. С моих пальцев потекла собственная сила, искрясь и смешиваясь с аурой мертвеца. Зеленоватую дымку, клубящуюся в могиле, насыщала ультрамариновая мгла. Ундина вздрогнула. По хрупкому телу пробежала судорога, сменившаяся сильной лихорадкой. Глаза девушки распахнулись. Она уставилась на меня, не веря и не понимая. Её руки потянулись к шее, нащупали место, где она была перерублена. Ундина раскрыла рот, пытаясь мне что-то сказать, но не смогла. Губы едва шевелились, но не рождали слов.

«Она не может говорить, потому что не срощены кости и плоть, не зажил разрез, – мелькнуло в сознании. – Я должен был сделать это прежде, чем поднимать её».

Вдруг придя в себя, я отдёрнул руки. Ультрамариновое свечение тотчас исчезло, а тело ундины, силившееся подняться, безвольно опало, уронив руки на грудь. Она ещё какое-то время шевелилась, но я уже точно знал, что это лишь эхо, угасающие импульсы в мышцах.

«Она мертва снова. И теперь убил её именно я. Неважно, что я не умел её спасти. Я играл с тем, с чем нельзя играть, и поманил ундину шансом вернуться назад, хотя не имел возможности его дать».

Я вновь застыл над могилой. Руки пришли в движение механически, спешно зарывая недавнюю неудачу и глупость. Я будто стыдился произошедшего, позабыв о том, что собирался сделать. Вскоре на месте ямы высился небольшой холмик земли. Разыскав большой булыжник, я водрузил его на могилу.

«Даже деревяшку с нацарапанным именем не приложить. Я не успел его узнать».

Очнувшись от тягостных мыслей, я взглянул на небо. Ночь давно заявила свои права, сквозь чёрные тучи проглядывал узкий серп месяца. Иссиня-мрачной стеной на меня взирал еловый лес. Я прислушался. В отдалении ухала сова, древесные стволы покачивались, скрипя, словно от усталости, слышалось прерывистое дыхание хищников, скорее всего волков, рыщущих в поисках добычи. Мне даже в голову не пришло их опасаться.

«Не почуют, не услышат».

Я отчего-то знал, что опасаться мне стоит не их. Паладин с оруженосцем и треклятыми загадками давно пропали, будто их и не было, остались лишь следы от колёс на земле. Веленские сгинули, Хшанские в бегах.

«Что дальше?».

Достав из-за пазухи амулет Арона, я повертел его в руках, остановившись на гравировке «Ф.К.». Как ни крути, а сама судьба тянула меня снова встретиться с некромантом, но теперь другим.

«Никто больше не расскажет мне, кто я такой, лучше, чем другой некромант. Я должен его найти и, если потребуется, заставить откровенничать. Как его разыскать? Через мормилая, которого тот создал. Если этот некромант вообще ещё жив. Что-то давно не слышно зова… Иляс и Арон сгинули? Вряд ли. Арон казался самой живучей тварью на всём белом свете, Иляс тоже очень долго продержался. Час здесь равен дню там… Хм… Как давно меня задержали? Неделю назад? Кажется, чуть меньше. Получается, примерно полгода… там. Скверно. Что ж, надо найти укрытие и попытаться войти в Амбраморкс».

Я шёл час или два, рассеянно шагая под тёмными и гостеприимными лапами столетних елей. Деревья стояли так плотно, что вокруг совсем не было снега, да и выпадал он лишь пару раз за сезон. Ноги утопали в мягком замшелом одеяле. Гуляющий под кронами лёгкий ветерок развевал мои волосы, нежно лаская и даруя свежесть. Когда впереди забрезжил свет, я не удивился и не насторожился, продолжая идти. Внутренняя усталость, терзающая не мышцы, а душу, растворяла сомнения. Я шёл на огонёк, зная, что раз уж заметил его, то теперь во что бы то ни стало доберусь. Вскоре к свечению добавились и другие огни, десяток, может, и больше. Одни гасли, другие вспыхивали, мерцали, появлялись и исчезали, и снова появлялись, танцуя и играя в полночном царстве.

Передо мной раскинулась широкая поляна. Взметая столбы пламени к спящему небосклону, потрескивая, пылали костры. Вокруг сидела разномастная публика. Сгорбленные под тяжестью лет старики и старухи жались к огню, боязливо протягивая трясущиеся ладони. А мимо сновали озорные дети. Они резвились и играли, подбрасывая над головами сухие еловые иголки. Бегали друг за дружкой, хлопали в ладоши и хихикали от восторга. Понаблюдав за ними, я понял, что совсем не слышу их голоса. То, что поначалу показалось детским смехом, на деле было лишь работой фантазии. Я не услышал, а представил этот звук прежде, чем мозг успел оценить и разглядеть происходящее. Все дети были худыми и болезненными, их кожа отдавала мертвенной синевой, а глаза тускло мерцали холодным зеленоватым светом.

Меня, наверное, заметили, но никто не предал этому значения, никто не испугался и не удивился нежданной встрече. Я двинулся между горящих костров, высматривая свободное место. Стояла умопомрачительная и какая-то ненормальная тишина. Я видел девушек, легко одетых, если не сказать практически нагих, которые танцевали под неслышимую музыку. Шёл мимо них, а они одаривали меня гипнотическими взглядами, провожали, а затем вновь возвращались к пляске. Их тела раскачивались и извивались, давая по гибкости фору любым цирковым артистам.

Остановившись у костра, подле которого грелись лишь трое, я без приглашения сел на траву, протягивая ладони к огню. Пламя оказалось холодным. Я не чувствовал ровным счётом ничего, мне даже захотелось потянуться глубже, зачерпывая пляшущие сполохи руками, но одна из сидящих рядом остановила меня. Я только едва подался вперёд, как на мою кисть легла её ладонь, отводя в сторону. Незнакомка коротко качнула головой. Заглянув ей в глаза, я едва не вскрикнул. На меня глядела ундина, которую накануне я похоронил, зарыв под камнем. Поймав мой взгляд, она понимающе кивнула, а затем пожала плечами.

«Что поделаешь? Так бывает», – читалось в её небрежных и скупых движениях.

Мне захотелось что-нибудь сказать, но, к счастью, не нашлось подходящих слов. В следующий миг я понял, что в такие моменты не следует говорить. Любые слова станут извинениями, которые никому не нужны. Нам светил холодный огонь, на чистом небе, сбросившем тучи, сверкал месяц, по-прежнему зелёная трава, отчего-то не пожелтевшая к зиме, казалась удобнее самой роскошной постели. Нам ничего не было нужно, и в первую очередь – слов. Девушка придвинулась ближе, положив голову мне на плечо. Я тотчас обнял её, прижимая как родную. Я ждал этого и очень хотел. Конечно же, это была не она. Не та первая, мною встреченная, перепуганная, спрятавшаяся в колодце. Но она была похожа на неё, как сестра.

Ундина изящно вывернулась, но лишь для того, чтобы положить голову мне на колени. Глядя на меня снизу вверх чарующими изумрудными глазами, девушка слегка улыбалась, блестя острыми белыми зубками. Она взяла меня за руку и положила её себе на грудь. Я запустил пальцы в её тёмные, коротко стриженные волосы, нежно лаская. Она томно прикрыла глаза, выгибаясь, словно кошка. У меня закружилась голова и вскипела кровь. Я двигался, отбросив всяческий стыд и смысл, сбрасывая тяготящую плоть одежды и одаривая ундину поцелуями. Она целовала меня в ответ, иногда специально слегка прикусывая кожу. Каждое её движение распаляло во мне желание, а едва услышав её робкий, но в то же время полный вожделения вздох, я прижал её к земле и вошёл, закрыв глаза, чтобы не видеть ничего больше.

«Я не хочу видеть этот мир постоянно. Я не могу даже спать, всё время попадая туда, где не хочу быть».

И мир объяла лишь страсть и темнота, за которыми не разглядеть было даже призраков, что блуждали в моей памяти, ежечасно терзая и мучая. Когда всё закончилось, ундина мягко скользнула прочь. Я хотел было поймать её за руку, попросить остаться ещё хоть на миг, но даже не пошевелился. Я знал, момент ушёл, что она не останется, потому что не должна, не может. Потому что, как и я, про́клята, а значит, не заслуживает счастья.

«Но оно у нас было, пусть и недолго, – думал я, продолжая лежать с закрытыми глазами. – Да и кому, как не нам, решать, достойны мы этого или нет?».

Пальцы нащупали амулет Арона, сжав его в кулаке. Переход оказался столь быстрым, что я даже не успел удивиться. В ноздри ударил уже ставший привычным запах гари. В Амбраморкс всегда пахло дымом и сгоревшими листьями. К моему удивлению, улицы не были пустынны, как прежде. По ним двигались чьи-то тени. Тёмные силуэты, укутанные в плащи с капюшонами, медленно плыли над мостовой, не касаясь её. Одни двигались так, словно идут, другие летели мимо, напоминая мрачных чёрных медуз. Я коснулся плеча одного из них. Неизвестное существо стряхнуло мою руку прочь, но не обернулось.

– Не стоит тревожить плакальщиц, – сообщил голос за моей спиной.

– Отчего же? – осведомился я, оборачиваясь.

Арон глядел на меня с отрешённостью, будто бы разом перестал быть духом, терзаемым сотню лет. На его лице прежняя ярость и отчаяние сменились уверенностью и невыразимым восторгом. Вот только перед чем?

– Откуда они здесь? – спросил я, хотя в действительности интересовался совершенно иным.

– Откуда и мы, – пожал плечами мёртвый Веленский. – Освободились, сбежали.

– И что теперь?

– Теперь? – переспросил Арон.

– Да. Зачем они сбежали? Они уже не похожи на людей, это тени чёрного на чёрном.

Лицо Веленского вдруг вновь стало суровым и жестоким. Он закусил губу, злобно взирая на меня, словно я нанёс ему смертельное оскорбление. Однако, совладав с собой, Арон лишь хмыкнул. Его глаза победоносно сверкнули, одарив меня надменным и полным превосходства взглядом.

– Ты зря пришёл сюда, мормилай.

– Это почему же?

– Потому что ты половинка. Обрубок. Кусочек здесь, кусочек там, а по итогу – дырка от бублика везде.

Я пропустил его странное и бессмысленное оскорбление мимо ушей, решив отбросить прочь собственную спесь и гордость.

«Ну, ругается и пусть, уж мне-то от этого ни тепло, ни холодно. Важнее понять, что тут стряслось… Ведь что-то произошло, пока меня не было?»

– Твои речи изменились, – проговорил я. – Раньше мне даже казалось, что ты меня ждал, а теперь будто гонишь.

– Так и было. Я ждал тебя, верил, что ты сможешь нам помочь, что-то изменить.

– Верить, что сможет помочь тот, кому не принадлежит его собственная судьба? Ну, допустим. И мы сошлись на почве общего несчастья. Даже вместе воевали…

– Воевали? – Веленский рассмеялся. – Детские шалости, выходки, достойные сумасшедших.

– Где Иляс? – быстро спросил я.

– Где и полагается быть мормилаю – при хозяине, – скупо заметил Арон.

– И давно?

– Не знаю. Тут ведь так странно течёт время… – сказав это, он глухо рассмеялся.

Мне очень не нравился его тон. Арон всегда говорил излишне запальчиво, но теперь он зачем-то издевался, растворяя истину в бессмысленных пассажах.

– Ладно, если тебе не угодно меня видеть, так тому и быть. Скажи только напоследок. Что произошло? Откуда эти духи? И что стало с тобой самим?

– Со мной не стало ничего такого, о чём бы я мог пожалеть. Я очнулся от забытья и иллюзий, прозрел, если угодно.

– Спустя столько лет?

– Представь себе! Когда я впервые тебя увидел, то подумал, что ты можешь помочь. Казалось, сама судьба привела тебя ко мне. Ведь ты оказался в моём родном доме. Но потом явился другой мормилай. Настоящий. Без тела и прошлого. Без сомнений и сожалений.

– И кто же он?

– Не он, – серьёзно поправил меня Арон. – Она. Её называют Мытея. Это она очистила эти души. – Арон махнул рукой, указывая на пролетающих мимо духов в чёрных плащах.

– Даже ты очистился? Что-то не заметно. Я вижу всё того же заносчивого садиста.

– Я – очищен, – безапелляционно заявил Арон. – Таков замысел. И именно я – тот, кто поведёт их.

– Поведёт куда, позволь спросить? – вопросил я, уже начиная догадываться, о чём идёт речь.

– К свету, конечно, – медленно произнёс Арон, глядя сквозь меня.

– Думаешь, он вас отпустит? – спросил я, имея в виду Дулкруда.

Арон прекрасно понял, о ком идёт речь.

– В царстве тьмы можно долго скитаться, но нельзя жить. Можно упорно сражаться, но нельзя победить.

– Так как вы собрались бежать, если знаете, что нельзя победить?

– Не бегство, а исход. Это и станет победой. Без новых душ его руки отсохнут. Не дотянется, не сожрёт.

– В мире полно лжи и предательства, ненависти и вражды, – возразил я. – У него всегда будут новые души.

– Нет, – твёрдо ответил Веленский. – Если убить каждого некроманта, не будет.

– У меня для тебя плохие новости, Арон, – сказал я, покачав головой. – Похоже, в мире полно некромантов и ещё боги знают каких сил. Там на поверхности просыпается магия. В людях, во многих из нас. Я говорю это тебе и всё ещё сам не верю, но… Но я видел.

– Я знаю намного больше, чем ты можешь себе представить, – гневно возразил Веленский.

Глядя на Арона, я видел перед собой Маркуса. Один в один такой же уверенный в своей личной правде, такой же, когда-то убеждённый в том, что должен помочь мне, что я чем-то обязан ему. Фанатик, поглощённый своим делом.

«Такие сжигают в пепел города, оставляя за собой сирот и вдов. А потом снимают мундир и почивают на лаврах, пока другие такие же, только более молодые, не придут за ними».

– Отведи меня к Мытее. Я хочу познакомиться с ней.

– Нет, – резко ответил Арон.

– Тогда я сам её найду, – заявил я и зашагал прочь.

– Тебе здесь не место, – прорычал Арон. – Обернись! Посмотри на меня!

Я оглянулся. Веленский нацелил мне в грудь пистолет.

– Тут можно умереть? – осведомился я, не двигаясь. – Мормилай убьёт мёртвого мормилая?

– Не убью, – возразил Арон. – Прогоню. Тебе тут не место, – добавил он и выстрелил.

Пуля ударила меня в грудь. Я вздрогнул, опустив взгляд. Амулет на моей шее дымился. Кристалл лопнул, осталась одна лишь оправа. Я потянулся к поясу за пистолетом, но мои движения замедлились. Всё было словно в кошмарном сне, когда ты не можешь бежать или сопротивляться неумолимому страху, а руки и ноги кажутся ватными. Я изо всех сил тянулся за пистолетом, пытаясь нащупать рукоять за поясом, но не мог за неё ухватиться. Руки не слушались. Звуки стали приглушёнными и далёкими. Глянув на Арона, я увидел перед собой лишь размытое пятно. Меня засасывало в незримую воронку, унося прочь.

Глава 7

Невзгоды не спрашивают, готов ли ты к подвигу. Они просто приходят, оставляя тебе выбор – сломаться или стать легендой.

Я шёл так долго, что давно потерял счёт времени. Погода испортилась, то и дело припускал лёгкий снег, который, впрочем, почти сразу таял. Хмурое него полнилось серой хмарью, совсем не пропуская солнца. Становилось темнее, а я шёл дальше, безразличный к мраку, что следовал за сумерками уходящего дня. Я упрямо толкал ногами землю, будто бы желая оставить в закате и весь ненавистный мир.

«Вот бы поглядеть на его сумерки, сумерки человечества», – думал я, уже не стыдясь этой мысли.

«А что же семья? – вопрошал сам себя я, стараясь зацепиться хоть за что-то из того, что раньше составляло мою личность. – Что меня держит теперь? Юношеский азарт принять участие в игре таинственных ночных тварей? Да пропади они все пропадом, и те, что грезят о пути к свету, как и те, что мнят себя светом! Пускай сгорят в бездне пророки и их глупые пророчества! Может, и правда, в последний раз… всего одним глазком… увидеть их? Я доберусь до Пскова, я знаю…».

Каждый раз, когда мысль о семье рождалась в моём сознании, я гнал её, высмеивая и клеймя.

«Ну, придёшь ты, а дальше? "Привет, семейство! Я вернулся!" Они в обморок попадают, увидев тебя. Елена, быть может, уже вышла замуж. Какой смысл горевать? Мы не богаты, а Леську и Златку надо выдать не за абы кого. К тому же, как без мужчины в доме? Им нужна защита. А я не могу её дать, увы, больше нет. В последний раз это кончилось тем, что убили всех, кто мне верил. Иди своей дорогой, мормилай, или вышиби себе мозги!».

Я уже знал, что не сделаю этого, что лишь дразню себя отчаянной готовностью исчезнуть. Наверное, всё потому, что в моей душе не осталось места для страха перед неизвестностью. Я повидал такие бездны запретного, черпнул такого знания и боли, что перестал бояться того, что обычные люди зовут словом «смерть». Я сам стал смертью на двух ногах, с двумя руками и головой.

Мне не хотелось ни есть, ни спать, ни пить, не было скучно. Я шёл по дороге, даже не зная, куда она ведёт, заставляя тело работать. Сменилось три или четыре дня, мимо проплывали крестьянские угодья, хмурые покосившиеся домишки без окон. Тусклую тень человека никто не окликал, никто не провожал взглядом. Однажды я заслышал скрип колёс, предвещающий, что меня нагоняет чей-то дилижанс. Звук приближался, но я не оглядывался, а лишь когда лошадиное дыхание практически коснулось затылка, убрался с дороги.

– Сударь, постойте! – позвали меня.

Я остановился, лишь повернув голову на звук.

– Какая это деревня? Я, кажется, заплутал. Чёрт бы побрал эти одинаковые повяты. Ох, ты ж… дьявол! Ты?! Яровицын? Лёшка?!

Меня словно молнией прошибло, когда собственное, почти забытое имя прозвучало так близко и таким знакомым голосом. Я вгляделся в лицо, смотрящее на меня из кабины экипажа. Когда-то мы были знакомы и даже дружны, несмотря на разницу в возрасте. Выпучив глаза, будто бы увидел привидение, на меня таращился подполковник Лесков из второго гренадёрского. Я стушевался, не зная, как ответить. Казалось бы, вот она – удача, тотчас отозвалась на взметнувшуюся в душе тоску по дому.

«Никита Степанович, забери меня домой! – кричать бы мне, заламывая руки. – Это я! Да, я! Я! Живой! Сбежавший из их плена!».

– Вы обознались, – наконец, ответил я, отворачиваясь и направляясь прочь от дороги.

– Эй! А ну стой! Теперь точно вижу, что ты! Лёшка! Лёшка! Эй, а ну стоять, когда к тебе обращается старший по званию!

Я устало остановился, не в силах сопротивляться. Великие силы, как же мне хотелось слышать эти слова снова и снова. Я так соскучился по своим, и только теперь это понимал.

– Куда ты пропал? Я думал, тебя убили! – запыхавшись, пробормотал Лесков, подбегая ко мне.

Я обернулся и тотчас утонул в гостеприимных и искренних объятиях старого друга. Ему было плевать на то, что я грязный, как холоп, замаранный землёй и грязью, немытый и вонючий. Никита Степанович вообще прослыл человеком, который не кичился чинами и излишними процедурами. Ему было пятьдесят пять лет, но по мощи этот медведь всё ещё мог бы соперничать с молодыми. Даром что гренадёр. Чтобы метать тяжеленные полукилограммовые ручные гранаты, нужно было обладать недюжинной силой и выносливостью. Пышные усы и бакенбарды окончательно посеребрила седина. Тусклые и словно бы прозрачные глаза смотрели на меня изумлённо и в то же время восторженно. Он был одет по форме. Дорогое чёрное сукно тотчас испачкалось после контакта со мной, но Лескова это, казалось, совершенно не беспокоило. Я глянул на его эполеты и невольно ухмыльнулся.

– Полковника дали… Поздравляю!

– А… Да… – рассеянно пролепетал он, видимо, всё ещё не веря глазам. – Спасибо! Но как… Лёшка! Как ты тут? Откуда? Куда ты пропал?!

Он снова и снова бормотал одни и те же слова, теребя мой воротник, словно боясь, что я – морок и в любой момент могу исчезнуть, раствориться, как дым в чистом небе.

– Куда-куда… – бросил я раздражённо. – При штурме форта Корвник моя сапёрная рота попала в окружение. Нам, ты представляешь, поддержки не прислали. По замыслу, на наших плечах должны были войти гренадёрские полки. Но его сиятельство князь Аперпаг никого не отправил… Мы со стен уже смотрели, как вы уходите. Как-то так, Никита Степанович, как-то так…

– Лёша, да вас же пытались отбить!

– Что-то я не припомню этого, – резко ответил я. – Драгунов Полянцева помню, как отбивались от кирасиров помню, а больше там никого не было. Прикрывающие мои фланги подразделения растворились вместе с утренним туманом.

– Лёша!.. Да всё не так было! Мы же…

– А какая разница, правильно? Ну, было и было. Теперь уже ничего не изменишь, главное, что война закончилась.

– Так… – неожиданно жёстко и сосредоточенно проговорил Лесков. – Давай-ка ко мне в дилижанс. Хватит на тракте воздух сотрясать. Доберёмся до постоялого двора, баньку закажем… Тут бани-то топят? Отмоем тебя, откормим, а там уже и поглядим, что да как…

Я не стал с ним спорить, поскольку в действительности шёл, куда глаза глядят. У меня не было плана касательно того, что делать дальше. Пугающая и таинственная реальность одновременно манила и отталкивала. С одной стороны, меня выворачивало от одной мысли, что какие-то высшие и невероятно коварные твари затевают что-то такое, что сулит большими неприятностями простым смертным.

«Просыпаются отражения, – так, кажется, говорил рыцарь Маркус, – думал я. – Мне посчастливилось встретить уже троих, возможно, четвёртое – это я сам… Если верить некроманту, которого я сжёг. Интересно, но. Всегда и во всём есть "но"».

Кони тащили дилижанс по ухабам, а полковник Лесков безостановочно что-то мне рассказывал. Я слушал вполуха, время от времени кивая, но беседу не поддерживал. Никита Степанович в своей манере прекрасно обходился и пассивным собеседником. Его голос то взлетал к небесам в высокопарных рассуждениях о судьбах отечества, то обрушивался вниз хриплым смехом, провожая очередной скабрёзный анекдот. Меня не особо интересовала его болтовня; прикрыв глаза, я делал вид, что задремал, наслаждаясь так надолго потерянным чувством уюта. В памяти восстал образ Агаты. Впервые за долгое время я видел её внутренним взором, следя за развивающимися на ветру локонами, провожая каждый взмах ресниц и искру кокетливых глаз.

«Как давно это было, – подумал я, старательно цепляясь за воспоминание. – Прошло так мало дней, а кажется, будто целая жизнь. А ведь, в сущности, так и есть. Такого больше не будет со мной, не может быть. Когда мы любим и любимы, то против воли становимся расточительны. Мы всегда принимаем счастье как должное, тотчас забывая, что это редкий и хрупкий дар, что за него нужно денно и нощно сражаться. Не только с врагами, но и с самим собой. Я никогда не умел вовремя остановиться и всегда платил сполна, полагая, что вправе решать за себя и других. Но только теперь я осознал, что мой кошелёк пуст, а вокруг никого, только холодный ветер, грязь и сажа».

Конец ознакомительного фрагмента

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.