II
В рясе, с непокрытой головою, аббат Муре снова вернулся к алтарю и стал у его подножия на колени. В окна падал сероватый свет, и тонзура выделялась в волосах священника широким бледным пятном. Слегка дрожа, он поводил шеей, точно ему было холодно. Сложив перед собою руки, он погрузился в такую горячую молитву, что даже не слышал тяжелых шагов Тезы, которая вертелась рядом, не смея прервать его. Ей, должно быть, мучительно было видеть его в таком сокрушении, на коленях. На миг ей даже почудилось, что он плачет. Она остановилась позади алтаря, чтобы понаблюдать за ним. С самого возвращения аббата Теза решила не оставлять его одного в церкви, особенно после того, как однажды нашла его распростертым ниц, со стиснутыми зубами и ледяными щеками, как у мертвеца.
– Войдите же, войдите, барышня, – сказала она Дезире, просунувшей голову в дверь ризницы. – Он все еще здесь, как видно, опять хочет захворать… Вы ведь знаете, он только вас и слушается.
Дезире улыбалась.
– Ну, вот! Пора завтракать, – прошептала она, – я есть хочу.
И на цыпочках подошла к священнику. Взяла его за шею и поцеловала.
– Здравствуй, братец, – сказала она. – Ты, стало быть, хочешь меня сегодня с голоду уморить?
У него было такое страдальческое лицо, что она еще раз поцеловала его в обе щеки. Он медленно выходил из оцепенения. Придя в себя, он узнал Дезире и хотел было нежно оттолкнуть ее, но сестра держала его за руку и не отпускала. Она едва дала ему перекреститься и тотчас же увела.
– Я голодна! Идем, идем, ты тоже хочешь есть!
Теза приготовила завтрак в глубине маленького сада, под двумя большими шелковичными деревьями, чьи густолиственные ветви образовали зеленый навес. Солнце наконец победило утренние испарения, предвещавшие грозу, и теперь пригревало грядки с овощами, а шелковичное дерево отбрасывало широкую полосу тени на хромоногий столик. На нем стояли две чашки с молоком и густо намазанные маслом ломти хлеба.
– Видишь, как здесь мило, – сказала Дезире в восхищении от предстоящего завтрака на открытом воздухе.
Она отламывала громадные куски хлеба и уплетала их с великолепным аппетитом. Теза стояла тут же.
– Что ж ты не ешь? – спросила у нее Дезире.
– Сейчас, – отвечала старуха. – Мой суп еще не разогрелся.
И после паузы, восторгаясь здоровым видом этого большого ребенка, она обратилась к священнику:
– Одно удовольствие смотреть!.. Что, господин кюре, неужели вам, глядя на нее, есть не хочется? Надо есть хотя бы через силу.
Аббат Муре наблюдал за сестрой и улыбался.
– Да, она отлично выглядит, – бормотал он. – С каждым днем полнеет.
– А все потому, что ем! – закричала Дезире. – Если бы ты тоже кушал, и ты бы потолстел… Ты, значит, все еще болен. У тебя такой печальный вид… Не хочу, чтобы ты опять хворал! Не хочу, слышишь? Я так скучала, пока тебя не было, когда тебя увезли лечиться.
– А ведь она права! – сказала Теза. – У вас, господин кюре, здравого смысла ни на грош. Что это за жизнь – две-три крошки в день? Словно пташка! У вас совсем крови не прибывает! Оттого вы так бледны… Не стыдно вам, что вы худы, как щепка, в то время как мы, женщины, все толстеем? Добрые люди еще подумают, что мы вас вовсе не кормим.
Щеки у обеих так и лоснились от цветущего здоровья; они дружески журили его. У священника были огромные, ясные глаза, но они, казалось, ничего не видели. Он беспрестанно улыбался.
– Я не болен, – отвечал он. – Я почти допил молоко.
А сам едва сделал два глотка, до хлеба же и не дотронулся.
– А вот животные, – задумчиво сказала Дезире, – куда здоровее людей!
– Так, так! Очень лестно для нас то, что вы придумали! – воскликнула Теза и засмеялась.
Однако милая двадцатилетняя простушка Дезире сказала это без всякой задней мысли.
– Конечно, здоровее, – продолжала она. – Ведь у кур голова не болит, правда? Кроликов можно откармливать сколько душе угодно. А про моего поросенка ты тоже не скажешь, что он когда-нибудь грустит.
И, повернувшись к брату, с восхищением воскликнула:
– Я назвала его Матье: он похож на толстяка, что приносит нам письма. Теперь мой поросенок сильно разжирел… Как тебе не стыдно, Серж, ты ни за что не хочешь посмотреть на него. Все же на днях я покажу его тебе. Ладно, скажи?
Ласкаясь к брату, она брала его бутерброды и отправляла к себе в рот. Покончив с одним, запустила свои прекрасные зубы в другой, и только тогда Теза заметила ее проделку…
– Да ведь этот хлеб не для вас! Вы у него изо рта куски выхватываете, барышня!
– Полноте, – кротко сказал аббат Муре, – я их все равно не стал бы есть… Кушай, кушай на здоровье, моя милая…
На минуту Дезире сконфузилась и чуть не заплакала, глядя на хлеб. Но потом, засмеявшись, докончила бутерброд и продолжала болтать:
– И корова моя не грустит, как ты… Тебя не было, когда дядюшка Паскаль подарил ее мне и тогда же взял с меня обещание быть умницей. А то бы ты видел, как она обрадовалась, когда я ее в первый раз поцеловала.
Тут Дезире насторожилась. Со скотного двора доносилось кукареканье, хлопанье крыльев, хрюканье, хриплое мычание. Шум все возрастал, точно животными овладел какой-то панический страх.
– А, да ты и не знаешь! – воскликнула Дезире и хлопнула в ладоши. – Корова, должно быть, стельная. Я водила ее к быку за три лье отсюда, в Беаж. Понимаешь, быки ведь не всюду есть!.. И вот, когда она была с ним, я захотела остаться поглядеть, как это происходит…
Теза пожала плечами и с досадой поглядела на священника.
– Вам бы, барышня, лучше пойти угомонить своих кур… Все ваши животные передерутся там до смерти.
Но Дезире продолжала свой рассказ:
– Он влез на нее, обхватил передними копытами… Все смеялись. Но смеяться-то было нечего – это в природе вещей. Надо же, чтобы у маток рождались детеныши, ведь так?.. Скажи, как ты думаешь, будет у нее теленок?
Аббат Муре сделал неопределенный жест. Он опустил глаза под ясным взором девушки.
– Эге, да бегите же! – крикнула Теза. – Они там съедят друг друга.
На скотном дворе разгорелась такая жестокая драка, что Дезире, шурша юбками, бросилась туда; но священник окликнул ее.
– А молоко, моя милая! Ты не допила молоко!
Дезире вернулась и, не обращая внимания на сердитые взгляды Тезы, без зазрения совести выпила все молоко. Потом порывисто вскочила и побежала на скотный двор. Слышно было, как она восстанавливала там мир; по-видимому, она села среди своих животных и стала нежно напевать, словно убаюкивая их.