Глава 4. Затерянный город Ис
В словах доктора де Кераделя было чертовски много правды. Я сам сталкивался с проявлениями генетической памяти в различных уголках Земли. И мне хотелось поддержать доктора, невзирая на его подтрунивания надо мной и моим невежеством. Мне хотелось поговорить с ним как ученый с ученым.
Но вместо этого я осушил бокал и резко заявил:
– Бриггс! Я ничего не пил уже пять минут! – Только после этого я повернулся к моим собеседникам: – Подождите, господа. Давайте оставаться логичными. Концепция существования души и возможность реинкарнации – вопрос очень серьезный, требующий тщательного рассмотрения. Доктор де Керадель начал свое изложение, утверждая объективность существования того, что мы привыкли считать лишь искусной театральной постановкой. Я правильно понимаю, доктор де Керадель?
– Да, – сухо отозвался он.
– Затем доктор де Керадель в качестве аргумента привел эксперименты доктора Шарко, связанные с гипнозом. Но результаты этих экспериментов не представляются мне убедительными. В Полинезии, Африке и на Камчатке мне приходилось сталкиваться с отъявленными кудесниками, обладавшими не двумя или тремя, но дюжиной голосов. Широко известен тот факт, что в состоянии гипноза подопытный иногда говорит разными голосами. Также известно, что шизофреник в случае расщепления личности может говорить голосами от высокого сопрано до баса. И все это без какой-либо памяти предков. Это симптом их состояния, не более того. Я прав, доктор Лоуэлл?
– Именно так. – Лоуэлл кивнул.
– Что касается информации, которую Шарко получил в рамках эксперимента, то откуда нам известно, что его подопытные слышали от своих бабушек и дедушек? В семье могли рассказывать какие-то истории о предках, подопытные услышали эти истории в раннем детстве, и воспоминания об этом сохранились в их подсознании. Более того, эти воспоминания были дополнены самим Шарко. Какие-то элементы воспоминаний соответствуют истине – и Шарко легковерно принимает их в целом. Он легковерен, ибо ищет доказательства выпестованной им теории, идеи, ставшей навязчивой. И вот элементы истины превращаются в чистую истину. Что ж, я не так легковерен, как Шарко, доктор де Керадель.
– Я читал ваше интервью в газете, – заявил де Керадель. – И мне показалось, что вы верите в изложенные вами теории, доктор Каранак.
Значит, он все же читал то интервью. Я почувствовал, как Билл толкнул меня ногой под столом.
– Я пытался объяснить репортерам, что вера в ложь необходима, чтобы ложь сработала. Я признаю, что жертве, поверившей в ложь, не важно, была то ложь или истина. Но это не значит, что разницы между истиной и ложью нет. И это не значит, что та же ложь сработает на ком-нибудь еще. Также я попытался донести до репортеров мысль о том, как защититься от лжи. Защита очень проста. Не верить в нее.
И вновь вены на лбу де Кераделя вздулись.
– Когда вы говорите о лжи, то, насколько я понимаю, вы имеете в виду введение в заблуждение?
– Более того, – весело сказал я, – я имею в виду, что все эти попытки ввести кого-то в заблуждение – сущий вздор!
Доктор Лоуэлл поморщился. Я отпил вина и улыбнулся мадемуазель Дахут.
– Сегодня твои манеры оставляют желать лучшего, дорогой, – сказала Хелена.
– К черту манеры! Какие могут быть манеры в разговоре о гоблинах, реинкарнации, генетической памяти, Исиде, Сете и Черном Боге скифов, который являлся им в образе лягушки? Теперь пришла моя очередь кое-что сказать, доктор де Керадель. Я побывал во множестве мест нашей планеты. Я искал гоблинов и демонов. Но в моих путешествиях я ни разу не сталкивался с чем-то, что нельзя было объяснить гипнозом, массовым внушением или мошенничеством. Поймите это. Ни разу. А я многое повидал на своем веку.
Я солгал – но мне хотелось увидеть, какой эффект произведут мои слова. И не прогадал. Вены на его висках вздулись еще сильнее, губы побелели.
– Знаете, несколько лет назад у меня возникла блестящая идея, перемещающая всю эту проблему в иную плоскость, – с вызовом заявил я. – Эта идея основывалась на том факте, что из всех чувств последним отмирает слух. После остановки сердца мозг еще некоторое время функционирует, пока ему хватает кислорода, и, пока мозг работает, хотя все органы чувств уже отключились, он может вызывать в угасающем сознании видения. Для умирающего эти видения длятся днями, неделями, хотя в реальном мире проходит лишь доля секунды. И я придумал корпорацию «Ад и рай». Вот моя идея: «Обеспечьте себе вечное блаженство бессмертия!», «Отомстите врагу муками бессмертия!» Представьте себе: мастера внушения, эксперты в вопросах гипноза сидят у кровати умирающего и нашептывают ему на ухо то, что его погибающий мозг превратит в яркое видение, когда все органы чувств уже отключатся…
Мадемуазель Дахут резко вздохнула. Де Керадель одарил меня странным пристальным взглядом.
– В общем, как-то так, – продолжил я. – За крупную сумму можно было пообещать – и действительно предоставить – клиенту желанное бессмертие. Любую загробную жизнь: гурий для мусульман, ангельские песнопения для христиан. А если средства позволяют и есть такая возможность, то можно внушить врагу адские муки. И я готов поспорить, что у нас нашлось бы немало клиентов. Да, корпорация «Ад и рай» принесла бы огромную прибыль.
– Какая забавная идея, дорогой, – пробормотала Хелена.
– Да, забавная идея, – горько сказал я. – Но мне она не пошла на пользу. Ее можно было бы воплотить жизнь, но представьте, что стало бы со мной, изобретателем этой идеи? Если после смерти нас ждет райское блаженство, то разве смогу я насладиться им? Ни в коем случае. Я подумаю, что это лишь видение, возникшее в умирающих клетках моего мозга. Нет никакого рая в объективной реальности. И что бы ни случилось со мной в загробной жизни – если мы предположим, что загробная жизнь все-таки существует, – мне она не покажется реальной. Я подумаю: «О, какое у меня богатое воображение, но, в конце концов, все это существует только в моем умирающем сознании, не более того». Безусловно, – мрачно добавил я, – тут есть и светлая сторона. Очутись я в одной из традиционных преисподних, то не отнесусь к происходящему серьезно. Как бы то ни было, все чудеса магии и колдовства, с которыми я сталкивался, были не более реальны, чем те образы в сознании умирающего.
И тогда мадемуазель Дахут прошептала – тихо-тихо, так что услышать ее мог только я:
– Я сделала бы их реальными для вас, Ален де Карнак. Рай или ад.
– Ни при жизни, ни в посмертии, если оно есть, вы не смогли бы доказать свои теории, доктор де Керадель. По крайней мере мне, – продолжал я.
Он не ответил, барабаня пальцами по столу.
– Предположим, вы хотели бы выяснить, какому божеству поклонялись в мегалитических сооружениях Карнака. Возможно, вы сумели бы воспроизвести каждый элемент ритуала. Могли бы найти кого-то, чей род восходит к одной из карнакских жриц. Пробудить древнее знание. Но как бы вы узнали, что тот, кто являлся своим служителям в пирамиде в центре круга, Собиратель, Гость Алькараза, реален?
– Что вам известно об Алькаразе? Или о Собирателе? – спросил потрясенный де Керадель. В его голосе звучало любопытство, которое он отчаянно пытался сдержать.
Мне тоже был интересен ответ на этот вопрос. Я не помнил, чтобы когда-либо слышал о Собирателе из Карнакской пирамиды или об Алькаразе. Тем не менее эти слова сами слетели с моих губ. Я взглянул на мадемуазель Дахут. Она потупила взгляд, но я увидел на ее лице триумф, как и в тот миг, когда после прикосновения ее руки я узрел древний Карнак.
– Спросите свою дочь, – ответил я де Кераделю.
Мне почудилось, что голубизна ушла из его глаз и радужка превратилась в бледное пламя. Он молчал – но его глаза требовали ответа. Мадемуазель Дахут равнодушно повела белым плечиком.
– Я не говорила ему. Может быть, отец… он вспомнил. – В ее голосе звучало злорадство.
Я чокнулся о ее бокал, чувствуя себя просто превосходно.
– Я помню… помню… – пробормотал я.
– Если ты выпьешь еще вина, то будешь помнить лишь о мучительном похмелье, дорогой, – съязвила Хелена.
– Что же вы помните, Ален де Карнак? – проворковала мадемуазель Дахут.
И я спел им старую бретонскую песню.
Повисла неловкая тишина. И тут я заметил, как оцепенел де Керадель. На его лице промелькнуло то же выражение, что и при упоминании о Собирателе из Карнакской пирамиды и об Алькаразе. Билл побледнел. Я взглянул на мадемуазель Дахут и увидел, как лиловые искорки пляшут в ее глазах. Не знаю, почему старая песня произвела на них такое впечатление.
– Какая странная мелодия, Алан, – сказала Хелена. – И кем была эта Белая Дахут?
– Ведьмой, ангел мой, – сказал я. – Злой, но прекрасной ведьмой. Не златовласой, как ты, милая моя ведьмочка, а белокурой. Она жила около двадцати столетий назад в городе под названием Ис. Никто не знает, где он находился, но, вероятно, его башни возвышались там, где сейчас царят морские воды, между мысом Киберон и островом Бель-Иль. Когда-то там лежала суша. По преданию, Ис был городом злодеев, полным ведьм и колдунов, но злейшей из всех была Дахут Белая, дочь короля. Она выбирала мужчин себе в любовники – и те ублажали ее одну ночь, две, иногда – три. А после она предавала их морю – в одном варианте легенды. В другом же она скармливала этих мужчин теням.
– Что ты имеешь в виду? – перебил меня Билл.
Его лицо стало белым как снег. Де Керадель пристально посмотрел на него.
– Теням. Дахут была владычицей теней. Она была ведьмой и умела управлять тенями. Любыми – тенью своего любовника, тенью демона, тенями инкубов и суккубов. По легенде, она была лучшей повелительницей теней. В конце концов боги решили вмешаться. И не спрашивай меня, что то были за боги. Языческие – если описанные в легенде события произошли еще до возникновения христианства. Или же то был Бог христиан – если на самом деле речь идет о более поздних временах. Как бы то ни было, те боги верили в воздаяние: кто чем живет, от того и падет. Они отправили в Ис юного героя, и Дахут полюбила его с первого взгляда – безумно, всей душой. Он был первым мужчиной, в которого она влюбилась, невзирая на все ее связи. Но он не принял ее страсть, чурался ее. Он смог бы простить Дахут все ее похождения, если бы она доказала ему свою любовь, и тогда он принял бы ее. Как же она могла его убедить? Очень просто. По легенде, Ис был построен ниже уровня моря и высокие стены защищали этот город от приливов. В стене со стороны моря были ворота. Зачем их там построили? Не знаю. Возможно, на случай вторжения, восстания, захвата города чужаками. Как бы то ни было, такие ворота – по преданию – существовали. И ключ от них всегда носил на шее король Иса, отец Дахут. «Принеси мне ключ, и я поверю, что ты любишь меня», – сказал герой. Дахут украла ключ у спящего отца, пробравшись в его покои. И отдала ключ своему возлюбленному. Тот открыл ворота – и в город хлынуло море. Так погибла злобная ведьма Дахут Белая.
– Она утонула?
– О, это самая занятная деталь легенды. Привязанность к отцу вернулась в сердце Дахут, и девушка разбудила преданного ею короля, вскочила вместе с отцом в седло своего черного коня и поскакала прочь, пытаясь выбраться на сушу. Вероятно, было в ведьме и что-то хорошее. Но – еще одна прелюбопытнейшая деталь – ее тени взбунтовались, вселились в волны, и Дахут с отцом захлестнула вода. Так она погибла. Однако, согласно легенде, Дахут и ее отец все еще скачут в море неподалеку от мыса Киберон, а за ними – свора теней… – Я осекся.
Говоря, я поднял левую руку, в которой держал бокал вина. Ярко горели свечи, и на белоснежной скатерти четко проступала тень моего запястья, ложась на стол прямо перед мадемуазель Дахут. И девушка что-то делала с этой тенью, будто измеряла ее.
Я перехватил ее руку. Она попыталась отстраниться, но я вырвал из ее тонких белых пальцев… длинный волос. Ее волос.
Я поднес волос к пламени свечи, и он сгорел.
Девушка рассмеялась – она смеялась надо мной. Засмеялся и доктор де Керадель. Больше всего меня потрясло то, что смеялись они беззлобно. По-дружески.
– Вначале он сравнивает меня с морем – опасным морем. Затем говорит о злой ведьме Дахут, королеве теней. Намекает на то, что я ведьма, – и сжигает мой волос. И все же он утверждает, что не верит во все это!
И вновь она захохотала – как и доктор де Керадель.
Я почувствовал себя глупо. Очень глупо. Без сомнения, победа осталась за мадемуазель Дахут. Я возмущенно посмотрел на Билла. Какого черта он меня так подставил?! Но Билл не смеялся. С окаменевшим лицом он смотрел на девушку. Не улыбалась и Хелена. Она тоже не сводила глаз с дочери де Кераделя. Судя по выражению лица Хелены, ей очень хотелось использовать одно из старых-престарых словечек, которые в словарях обычно помечают условным обозначением (бран.) – бранное.
– Похоже, другая дама усадила меня на гнездо шершней, – ухмыльнувшись, сказал я.
Хелена сочувственно посмотрела на меня.
– Второй раз я стерплю, но да поможет Господь той девушке, которая поступит так вновь.
Повисло неловкое молчание.
– Не знаю почему, но я вспомнил один вопрос, который собирался задать вам, доктор Беннетт, – нарушил тишину де Керадель. – Меня заинтересовало самоубийство мистера Ральстона. Как я понял из вашего интервью в газете, он был не только вашим пациентом, но и близким другом.
Я увидел, как Билл сощурился. На его лице промелькнуло характерное выражение – он принял непоколебимое решение.
– Безусловно, это так, доктор де Керадель, – с безукоризненной вежливостью ответил Билл. – Я хорошо знал его и как друга, и как пациента.
– Меня интересует не столько его смерть, сколько ее связь с тремя другими самоубийствами. В газете писали, что предполагается, будто все четыре самоубийства произошли по одной причине.
– Именно так, – согласился Билл.
Мне показалось, что мадемуазель Дахут краем глаза наблюдает за Биллом. Де Керадель поднял свой бокал.
– Да, это действительно очень меня заинтересовало, доктор Беннетт. Мы все здесь коллеги, кроме вашей сестры и моей дочери, но и они, без сомнения, достойны нашего доверия и не нарушат законы конфиденциальности. Вы как врач считаете, что эти четыре смерти как-то связаны?
– Да, я уверен в этом.
– Что же их связывает?
– Тени! – ответил Билл.
