Сварогов

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ОППОЗИЦИОННЫЙ ОБЕД

Fools are my theme,

let satire be my song.

«English bards and scotch reviewers», Byron.

Были тут послы, софисты

И архонты, и артисты.

«Алкивиад», А. Майков.

I

Дмитрий, пробудясь в постели,

Взял два поданных письма.

В первом речь шла о дуэли.

– Ба! Профессор строг весьма! —

Во втором – был почерк Нины

Хорошо знаком ему, —

Излагалися причины,

Как, зачем и почему

Суждена для них разлука,

И минули дни забав.

«Боже мой! какая скука! -

Дмитрий думал, письма смяв: -

А, профессор, вы б хотели,

Чтоб я дал расплату вам?

Берегитесь, на дуэли

Я, сразясь за дам, – задам!»

II

Он рапир и эспадрона

Знал искусство, метил в цель,

Но считал, весьма резонно,

Он нелепостью дуэль.

Глупо с гневным командором,

Шпагу взяв, идти на рать,

Заниматься важным вздором

И комедии играть.

В наше время, без сомненья,

Вряд ли людям по душе

Скорострельные решенья

По системе Лефоше.

Пусть нам сердце обманули,

Пусть крик мести нашей дик, —

Отливать такие пули

Дмитрий вовсе не привык.

III

Но не числясь меж педантов

Убеждений и идей,

Дмитрий тут же секундантов

Порешил найти скорей.

Муж в обиде и, что главно,

Вызов сделан, будет бой…

– Это выйдет презабавно! -

Рассуждал он сам с собой.

Ах, на всем рука Господня

В дни веселья, в море бед!

Все ж он должен был сегодня

Посетить один обед.

Там с профессором ученым

Либерал был, юдофил,

И обед «оппозиционным»

Наречен шутливо был

IV

Каждый месяц у Контана

В предначертанные дни

Мирно кушать «лабардана»

Собиралися они.

Журналисты и поэты,

Всех наук профессора,

Наши Бокли и Гамбетты,

Люди мысли и пера.

Защищая «взгляды» хором,

«Высоко держа свой стяг»,

За обеденным прибором,

Заседал ареопаг, —

Patres, senes нашей прессы,

Юбиляров древний ряд,

И меж них, с умом повесы,

Дмитрий, наш Алкивиад.

V

Всюду лысины и фраки,

Фестивальный вид у всех, —

У татар-лакеев паки,

Если вспомнить их не грех.

В зале стол стоял глаголем

Меж растений и цветов,

И сверкающий консолем

Стол закусок был готов.

Был, конечно, бри тут старый,

Сиг, которым Русь горда,

Исполинские омары

Украшали глыбу льда.

Был с икрой амброзиальной

Нектар водок всех сортов, —

Стол Лукулла идеальный,

На Олимпе пир богов.

VI

Там Зевес редиску кушал,

Взяв тартинку, Посейдон

Между тем Гефеста слушал, —

Говорил о курсах он.

Там Гермес из журналистов,

Взяв тарелочку груздей,

Осуждал нео-марксистов,

Разбирая смысл идей.

Вкус хвалю я олимпийский

Либеральных россиян.

Странно думать, что английской

Горькой предан англоман,

Что, с толпой сроднясь по духу

И любя душой народ,

За столом одну сивуху

Наш народник вечно пьет.

VII

Но пока за стол садятся

И шумят со всех сторон,

Описать вам, может статься,

Петербургский Пантеон, —

Этих славных и маститых

Корифеев наших дней,

Публицистов знаменитых

И ученейших мужей?

Но боюсь, настроив лиру,

Я героев сих воспеть…

Не памфлет и не сатиру

Я пишу, – узнайте впредь!

Чужд коварной эпиграммы

Я в невинности души,

И шутя играю гаммы,

Струны трогая в тиши.

VIII

Вот Европы скучный Вестник,

Наш корректный публицист,

Мысли западной прелестник

И ее панегирист.

Позабыв «quod licet Iovi»

И чего не должен бык,

Он Европу, полн любови,

Рад похитить хоть на миг.

Вот другой – мудрее ста сов

И в премудрости сугуб

Громогласный критик С—ов.

Он велик, – велик, как дуб.

Дуб друидов, дуб Мамврийский

Что пред ним по красоте?

Ах, цвети, наш дуб российский,

И расти на высоте.

IХ

Вот, с Брандесом сходен мало

И совсем не новый Тэн, —

Критик дамского журнала,

У журнала дамский трэн.

Декадент в ермолке, важный

Философский лапсердак.

Рядом с ним мудрец присяжный,

Воробьев, – аскет и маг.

Quid est veritas, философ?—

Veritas in vino est.

Пусть же мудрый без вопросов

Пьет вино и шницель ест.

Лучше всякого витии

Доказал ты сам, что нет

Философии в России,

Наш философ и поэт!

X

Лейзера родил гафн Мошка,

Лейзер—Тозеля, а он,

«Философии немножко»

Написав, как Соломон,

С Мельпоменой светлокудрой

Незаконно прижил «Дочь».

Это наш Натан Немудрый,

И маркиз О'Квич точь-в-точь.

Милословский – критик хмурый.

Пишет он весьма остро,

И невинные Амуры

Подают ему перо.

Нежно дамам куры строя,

Был со Спенсером он строг,

Но барана за героя*

Принял наш социолог.

__________________

*) См. сего автора сочинение «Герои и толпа»,

стр. 285.

XI

Милословсшй и Гадовский,

Публицистики столпы!

Пусть возвышен Милословский,

Но Гадовский, меж толпы,

Столп столпом воздвигнут прямо,

Монумент, отрада глаз —

Хроматическая «Гамма»

Либеральных звонких фраз.

Перед ними Стабичевский

Слишком низок, толст, тяжел,

Все ж и этот критик Невский

Свой имеет ореол.

Как Морфей, в венце из маков,

Он наводит скучный сон,

Монотонен, одинаков,

Вял, напыщен, углублен!

XII

Вот историк и философ.

Взгромоздил на Оссу он

Исторических вопросов—

Компиляций Пелион.

Русский Бокль, Коко Киреев,

Опершись на горы книг,

Лучезарных эмпиреев

Титанически достиг!

Рядом с ним в ученой тоге

Из Москвы шекспировед.

Сев у храма на пороге,

Поучать он может свет.

Он живет в минувшем веке,

Чуждый трепету сердец, —

С лысым черепом Сенеки

Добродушнейший мудрец.

ХIII

Меж учеными мужами,

Тенью Банко сев за стол,

Мирно хлопает ушами

Вдохновитель их – осел.

– Но скажите, кто же это?—

Вид пророческий и взгляд…

– Два известные поэта

И философа сидят.

Первый учит о символах.

Написал роман он зря:

«Царь-отступник» или «олух

У Небесного Царя».

А второй – Вилянкин славный.

Гордый взор, надменный вид.

Он мудрец, Спинозе равный,

И певец, как царь Давид.

XIV

Анекдот невинный кстати

Я о нем могу привесть.

Он в одну из наших Патти

Был влюблен – большая честь!

В грудь бия, он рек ей страстно:

– Aime-moi, je suis poète!

– Ah mon Dieu! поэт прекрасный

Вы в стихах, но в жизни… нет!

С легкой миной встала дива

И поэта к зеркалам

Подвела, чтоб в них красиво

Он себя увидел сам.

Галстук дергая смущенно,

Он, смотрясь, воскликнул: «tiens!»

И смеялась примадонна:

– Се Vilenkine – quel vilain! —

XV

Вот еще поэт прекрасный, —

Бельведерский Аполлон.

Ходит он в рубахе красной

И острижен в скобку он.

Он народник из Казани.

В дар поэзии принес

Bместе с веником из бани

Он букет из «черных роз».

У него в паневе муза,

Балалайка вместо лир,

Но поет он без конфуза,

Феба вылитый кумир.

Рядом с ним сидит психолог,

«Узкой мысли» публицист,

Лектор, критик, социолог,

И политик, и юрист.

ХVI

Вот поэт наш Невеличко,

В анекдотах виртуоз.

Мрачен, с орденом петличка…

Он с Кавказа лавр привез,

На чины имеет виды,

«Марш Персидский» написал,

И от пламенной Колхиды

Знаменит до финских скал.

Вот поэт и критик невский,

Юрисконсульт он при том:

Не издаст ли Ариевский

Свод стихов, Х-й том?

Куст сирени, вздох любовный,

Ямб граждански, рифма «тать»…

Но – проступок уголовный

Иногда стихи писать.

XVII

Вот Пасович, в блеске славы,

Адвокат вельможный он,

Демосфен наш из Варшавы,

И из Лодзи Цицерон.

«Падам до ног перед паном!»

Все ж он в критике вандал.

При усердье к Польше рьяном

Сам Пасович спасовал.

Может быть, Мицкевич точно

Выше Пушкина в сто раз,

Но решение заочно,

Апеллирую на вас!

Тут юстиции обида,

Фальшь в весах, конечно, есть,

И в суде таком Фемида

Потеряла стыд и честь.

ХVIII

Вот из Вестника Европы

Критик, тоже адвокат.

Он забыл, что значат тропы,

Но поэтов строгий кат.

Этот критик кассацьонный,

Юридический педант,

Обратил журнал свой сонный

В каталог и прейскурант.

О, Меркурии Европы,

Вестники без панталон!

Вы критические… Эзопы,

Да простит вас Аполлон!

Вас мудрей герой крыловский,

Критик, знавший вкус в траве,

Или Флексер философский

С мокрой губкой в голове.

XIX

Но довольно аттестаций, —

Я гостей представил вам.

Прочие рекомендаций

Не заслуживают там.

Не отмеченных в анналах

Много вижу я фигур:

Моралист-кастрат, в журналах

Прорицающий авгур…

Но кастраты и авгуры

Далеко не то, что те

Светочи литературы,

Маяки на высоте.

С—сов, Флексер, Невеличко —

Все сияют, льют свой свет,

Хоть маяк порою – спичка,

Светоч, что кладут в жилет.

XX

– Петр Ильич! – Илья Иваныч!

Встретились профессора.

– Ты откуда? – Прибыл за ночь

На конгресс! – Пора, пора! —

Первый был сам Остолопов.

– Потолстел, брат, стал широк!

Друга по брюшку похлопав,

Говорил археолог.

– Лыс, брат, стал! – другой ученый

Гладил лысину слегка.

– Ну, а как ты? – Заслуженный? —

– Ординарный все пока! —

– Что ваш Нестор престарелый? —

– Пишет с кондачка, – прочтешь! -

– Да, амбиции – рубль целый,

Эрудиции на грош!

XXI

Оба, как Орест с Пиладом,

Как Поллукс и с ним Кастор,

За столом уселись рядом.

Два коллеги с давних пор,

Протянув друг другу руки,

Помогали в меру сил:

Что один писал в науке,

То другой превозносил.

Между тем другие встречи

Оживляли шумный зал.

– Ваше мнение о речи

Лорда Честера? – сказал

Накрахмаленный Юпитер,

Чинный, точный и сухой.

И Гермес, встав, губы вытер:

– Митинг был? – Весьма плохой!

ХХII

– Кабинет консервативный

Не поддерживаю я.

Если б не цензура, – дивно

Вышла б у меня статья! —

Тут, раскланявшись, два бога

В столкновеньи очень злом

Неожиданно немного

Оба стукнулись челом.

– Виноват! – Pardon, простите!..

Извинялись божества.

В небе так порой, в зените,

Стукнутся светила два,

Трут свой лоб, с любезной фразой,

Улыбаясь и спеша

Извинить случайной фазой

Всю неловкость антраша.

ХХIII

Но умолкнул в яркой зале.

Пестрый ряд речей и сцен:

За обедом подавали

С пирожками суп-жюльен.

– Где принцип коопераций?

– И ассоциаций нет!

Демосфен наш и Гораций

Обсуждали сей предмет.

Лишь за стерлядью солидной

Разговор вновь общим стал:

Кто с улыбкою ехидной

Наш бюджет критиковал,

Кто доказывал с экстазом

Девальвации тщету,

С Карлом Марксом вспомнив разом

Про Ивана Калиту.

XXIV

Остолопов быль неистов:

– Я, – он рек, – биметаллист!

Вольный цех экономистов

Был особенно речист.

Либеральные витии,

Встав, во весь кричали рот,

Будто золото России

За границу уплывет.

Рубль кредитный троекратно

Проклят был, лишенный норм.

Каждый предлагал приватно

Свой проект благих реформ.

Лишь Сварогов молвил кротко,

Вынув рубль из серебра:

– Что: орел или решетка?

Интересная игра!

XXV

Рядом спорили поэты.

– Что ж, по вашему, символ?

– Видите ль, бутылка эта? -

Говорил поэт Эол.

– Это херес!… Ярко, пылко

Он блестит, сквозит в стекле.

Но я пью!… – отпив, бутылку

Обернул он, на столе:

– Вот, теперь она пустая.

Это образ. Если ж в нем

Содержание, блистая,

Светит внутренним огнем, -

Это символ!– Браво, браво!

Гений ваш тут налицо,

И бутылка ваша, право,

Как Колумбово яйцо!

XXVI

«В символизме много чуши!» -

Дмитрий думал, но, друзья,

Символические уши

Все ж у вас заметил я.

К символистам новой школы

Вряд ли что-нибудь так шло:

Эти длинные символы

Украшают вам чело!»

Но поэты-трубадуры

Стали пить со всех сторон:

«Мистицизм литературы!

Декадентство – вещий сон!»

Озирису и Изиде

Культ и храм восстановив,

Утверждал поэт в обиде,

Что символ – иероглиф!

ХХVII

Между тем своим порядком

Шел обед: пулярды, sauces…

При десерте очень сладком

Поднят женский был вопрос.

Бабникам и феминистам

Подавал Зевес пример.

Но когда в огне искристом

Вспыхнул шумный «Редерер»,

Некто с пеною в бокале

Поднялся во весь свой рост,

Предложив притихшей зале

Спич свой выслушать и тост.

Это был оратор славный,

Речь метавший, как Перун,

Словоблуд банкетов явный,

Юбилейный говорун.

ХХVIII

– Господа! – храня серьезность,

Рек он, – кто-то за столом

Называл тенденциозность

Нашей прессы явным злом.

Мы партийны несомненно,

Но журнал для нас ведь храм,

Где мы, в храмине священной,

Молимся своим богам.

Есть у вас другие боги, —

Стройте свой алтарь для них.

В нашем храме на пороге

Примем ли жрецов чужих?

В их сужденьях, приговорах.

В убежденьях их иных,

В их кумирах, для которых… -

Вдруг, смутясь, оратор стих.

XXIX

«Ah! Je veux voir Métèlla!» —

Шансонетка, женский смех

Пронеслись по зале смело,

Приводя в смущенье всех.

Пели с аккомпанементом.

«Безобразие!», «Скандал!».

Неожиданным моментом

Был шокирован весь зал.

«Где? Откуда?» – негодуя,

Раздавались голоса.

Стал оратор, как статуя.

Кто-то крикнул вдруг: «C'est çа!»

Здесь в отдельном кабинете

Ужин с дамами! – Не грех!

Рек философ при газете,

– Ah, bonne chance! – раздался смех.

XXX

Направление другое

Принял сразу разговор.

Казусу смеялись вдвое.

Кто-то стал весьма остер,

Появились бри, сигары

И токайское вино.

Анекдот был сказан старый,

Но пикантно и умно:

«Diligence de Lyon» известный.

Хоть он был немного смел,

Невеличко интересно

Передать его сумел.

Воробьев историэтку

В стиле эллинском сказал,

Как случается нередко,

Оживившую весь зал.

XXXI

– Помнишь ректора супругу? -

Остолопов говорил,

Трогая коленку другу: -

Эпизодик славный был!

– В Юрьеве? А, помню! Знаю!

Быль студенческих времен!

Ты, брат, цвел, подобно маю,

И в чужих влюблялся жен!

– Хе-хе-хе! Слыхал, коллега,

У Эразмуса жена…

Жизни альфа и омега —

Страсть любви… Ведь неверна! —

Но приятеля потрогав,

Остолопов вдруг присел:

Перед ним курил Сварогов

Папироску, тих и смел.

XXXII

Опишу ль эффект ужасный,

Злую встречу двух врагов

Перед битвою опасной

В расстоянье двух шагов?

Остолопов, зеленея,

И испортив свой обед,

И шипя не хуже змея,

Мог нарушить этикет.

Но спокойная фигура

Дмитрия произвела

Впечатленье… Сдвинув хмуро

Складки грозного чела,

Тяжким бешенства недугом,

Как Отелло, возмущен,

Не простясь с ученым другом

Остолопов вышел вон.

ХХХIII

Дмитрий, нехотя, вмешался

В ставший общим разговор.

На банкете не стеснялся

Уж никто, неся свой вздор.

Откровенного цинизма

Дмитрий сильно не любил,

Анекдотов классицизма

Чужд ему был пряный пыл.

И, что с ним случалось часто,

Чтоб нарушить аппетит,

Дмитрий тут же, для контраста,

Рассказал пустой на вид

Анекдот, но столь скабрезный,

Что всем стало не смешно…

Так глоток противен поздний,

Лишний, выпившим вино.

XXXIV

Все, привстав, прощаться стали.

– Ты со мной? – Да я женат! —

– Что за вздор! – носились в зале

Фраз обрывки. Адвокат

Звал магистра в сени граций,

В маскарад веселых сцен.

И насчет ассоциаций

Говорил все Демосфен.

Став над лестницей, Сварогов

У перил следил вдали

Лысины социологов…

Лысины спускались, шли,

Удалялись и сияли

На макушках, на челе,

Точно бра в померкшей зале,

Или свет луны во мгле.

XXXV

– В кабинете кто? – лакея

Дмитрий подозвал к ceбе.

– Сольский князь! – С ним что за фея?

– Этуаль-с! – Хвала судьбе!

Позови-ка князя вскоре!

– Доложить как-с? – Знает он!

И Сварогов в коридоре

Стал, зевая. Тишь и сон.

– Это ты? – Мой жребий светел!

За концерт спасибо, друг!

Сольского Сварогов встретил.

– Дело есть! – сказал он вдруг.

– Говори, какие цели?

– Ты имеешь сей талант,

Я дерусь, а ты в дуэли

Превосходный секундант!

XXXIV

– Что за вздор? – Нет, дело чести!

– Говори, когда и как?

– Остолопов полон мести

За жену… – Встречал: дурак!

– Сговорись с ним, caro mio!

Послезавтра, где-нибудь!

А засим, прощай! – Addio!

– Buona notte! – Добрый путь! —

И Сварогов от Контана

Вышел, кликнув лихача.

Ночь была темна, туманна…

Мчал рысак, в торцы стуча.

Блеск снежинок ближних, дальних

Окружал фонарь порой…

Рой снежинок, дум печальных,

Улетавших Эльфов рой!