IV
В первые три года после смерти Джона Бергсона дела семьи шли в гору, а потом для всех обитателей высокогорья настали тяжелые времена: три года засухи и неурожая – последний бунт дикой земли против наступающего плуга. Люди были в отчаянии. Бергсоны перенесли первое тяжелое лето мужественно. Из-за неурожая кукурузы рабочая сила подешевела, поэтому Лу с Оскаром наняли двоих человек и засеяли еще больше полей, однако все вложения пошли прахом. Окрестные фермеры впали в уныние. Те, кто уже и так задолжал, отказывались от своей земли. Некоторых лишили права выкупа, остальные упали духом. Поселенцы праздно сидели на деревянных тротуарах маленького городка и убеждали друг друга, что этот край не создан для человека, нужно возвращаться в Айову, Иллинойс – в любое другое место, где можно выжить. Братья Бергсоны, несомненно, были бы счастливы составить компанию дяде Отто в чикагской булочной. Как и большинство соседей, они были созданы следовать проторенной тропой, а не прокладывать путь в новых землях. Регулярная зарплата, несколько выходных и никаких забот – вот что составило бы их счастье. Не они виноваты, что их детьми притащили в это дикое место. Настоящему пионеру, первопроходцу, необходимо воображение и способность наслаждаться идеей больше, чем действительностью.
Подходило к концу второе голодное лето. Как-то сентябрьским днем Александра отправилась в огород на другой стороне низины – копать сладкий картофель, которому, в отличие от всей прочей растительности, гибельная засуха пошла на пользу. Но когда пришел Карл Линструм, она не работала – стояла в глубокой задумчивости, опершись на вилы, а рядом валялась ее шляпа. Высохшая земля пахла увядающей лозой, огород был полон созревших огурцов, тыкв и цитронов. На одном краю росли ревень и перистый аспарагус с красными ягодами. Посередине кустились крыжовник и смородина. Стойкие циннии, бархатцы и полоска красного шалфея своим цветением отдавали должное миссис Бергсон, которая после заката ведрами носила в огород воду, несмотря на запрет сыновей.
Карл медленно шел по тропинке, не отрывая глаз от Александры. Та не слышала его тихих шагов и стояла совершенно неподвижно, всем своим обликом излучая неизменно присущую ей серьезность и в то же время легкость. Густые рыжеватые косы, уложенные вокруг головы, выгорели на солнце. Его лучи этим прохладным днем приятно грели спину, а сияющая синева небес была столь прозрачна, что невооруженным глазом можно было проследить за полетом сокола до самых дальних ее пределов. Даже Карлу, от природы не склонному веселиться и значительно помрачневшему за два последних горьких года, в такие дни нравился этот молодой и дикий край, с насмешкой принимающий любую попытку его обуздать.
– Александра, – окликнул Карл, приблизившись, – я хотел с тобой поговорить. Сядем у крыжовника?
Он поднял мешок с картошкой и двинулся за подругой через огород. Когда они уселись на теплой, прокаленной солнцем земле, Карл спросил:
– Братья в городе?.. А мы наконец решились: все-таки уезжаем.
Александра взглянула на него с испугом.
– Правда, Карл? Окончательно?
– Да, отец получил ответ из Сент-Луиса – его готовы принять обратно на фабрику сигар. Нужно выйти на работу первого ноября, иначе наймут другого. Мы продадим ферму за сколько дадут и выставим скот на аукцион, иначе нам не хватит на переезд. Я собираюсь поступить в ученики к немецкому граверу, а потом поищу работу в Чикаго.
Александра уронила руки на колени. Ее глаза затуманились слезами, да и у Карла предательски дрожала нижняя губа. Он рассеянно ковырял землю палкой.
– Что мне больше всего в этом не нравится… Ты всегда была на нашей стороне и столько раз помогала отцу, а теперь мы убегаем и бросаем тебя в беде. Правда, и помощи от нас никакой – мы для тебя обуза, лишняя ответственность. Ты же понимаешь, отец не создан быть фермером, и это меня злит. Останься мы – только увязнем еще глубже.
– Да, конечно, Карл, я понимаю. Здесь ты загубишь себя, а ведь способен на куда большее. Тебе почти девятнадцать, и я не хочу, чтобы ты оставался, всегда надеялась, что ты вырвешься отсюда. А все-таки страшно представить, до чего я буду по тебе скучать – ты даже не догадываешься. – Она утерла слезы, не пытаясь их скрыть.
– Александра, я ведь ни разу не смог по-настоящему поддержать тебя, – с горечью возразил Карл. – Разве что старался иногда развеселить ребят.
Она с улыбкой покачала головой.
– О нет, вовсе нет! Ты поддерживал меня тем, что понимал – и меня, и братьев, и мать. Это, пожалуй, единственный способ кого-то поддержать по-настоящему. Ты единственный мне действительно помогал. И на то, чтобы пережить твой отъезд, мне потребуется куда больше мужества, чем на все прошлые беды.
Карл произнес, не поднимая глаз от земли:
– Знаешь, мы всегда полагались на тебя, даже отец. Просто смешно – случись что, так он сразу говорит: «Интересно, как поступят Бергсоны? Схожу спрошу у Александры». Помню, вскоре после приезда у нашей лошади начались колики, и я прибежал к вам, а мистера Бергсона не было дома, поэтому пришла ты и показала, как облегчить выход газов. Маленькая девочка, а о работе на ферме знала куда больше нашего бедного отца. Помнишь, как я тосковал по дому и мы с тобой часами болтали по дороге из школы? Как-то вышло, что мы о многом думаем одинаково.
– Так и есть. Мы любили одно и то же – только ты и я. На двоих у нас столько теплых воспоминаний: поиски рождественской елки, охота на уток, сливовое вино, которое мы каждый год делали вместе. Других близких друзей ни у тебя, ни у меня не было. А теперь… – Александра утерла глаза уголком передника. – А теперь я должна постоянно напоминать себе, что там, куда ты уезжаешь, у тебя будет много друзей и дело, для которого ты создан… Ты ведь будешь мне писать, Карл? Мне не прожить без твоих писем.
– Буду писать, пока жив! – воскликнул Карл. – И буду работать ради тебя не меньше, чем ради себя. Я хочу, чтобы ты могла мной гордиться. Здесь я ни на что не гожусь и все же уверен: я чего-то стою! – Выпрямившись, юноша хмуро уставился на покрасневшую осеннюю траву.
Александра вздохнула.
– До чего огорчатся братья… Впрочем, из города они и так всегда возвращаются расстроенными – там только и разговоров, что об отъездах, и это бередит в них сомнения. Боюсь, в душе они сердятся на меня, потому что я и слышать не желаю об отъезде, хотя порой сама чувствую, что устала защищать эту землю.
– Если хочешь, я могу им пока не говорить.
– Я расскажу им, когда вернутся. Все равно приедут раздраженные, а секреты до добра не доводят. Братьям тяжелее, чем мне. Лу хочет жениться, да не может, бедный, пока дела не наладятся… Ох, уже вечереет. Мне пора, Карл. Мама заждалась картофеля, да и холодает быстро.
Александра встала и огляделась. На западе еще догорало золото заката, а со всех сторон уже подступали печальные сумерки. На гребне холма шевелилось темное пятно – пастушок миссис Ли вел стадо с другой половины участка, и Эмиль бежал ему навстречу от ветряной мельницы, чтобы открыть загон. Мычали коровы. На склоне по другую сторону низины курился дымок над трубой бергсоновского дома. В темнеющем небе понемногу проступал бледно-серебристый полумесяц.
– Придется то и дело напоминать себе, – негромко проговорила Александра, шагая бок о бок с Карлом посреди картофельных грядок. – С тех пор как десять лет назад здесь появился ты, я никогда не чувствовала себя одинокой и все же помню, каково было раньше. А теперь у меня останется только Эмиль, мой ласковый мальчик…
Тем вечером старшие братья Бергсоны вернулись к ужину мрачными и сели за стол, не раздеваясь, только сняли пиджаки и остались в полосатых рубашках да брюках на помочах. Оба сильно повзрослели и, как говорила Александра, с каждым годом все больше становились собой. Лу был стройнее, подвижнее и сообразительнее Оскара, но очень вспыльчив. Его отличали живые голубые глаза, нежная светлая кожа (летом вечно обгоравшая докрасна), жесткие соломенно-желтые волосы и колючие усики, которыми он очень гордился.
У Оскара усы не росли – невыразительное бледное лицо со светлыми бровями было голым, как яйцо. Он отличался необыкновенной силой и выносливостью – хоть подсоединяй к станку для очистки кукурузы вместо мотора: будет вращать рукоятку весь день напролет, не сбавляя темпа. Насколько упорно он трудился, настолько же ленив был его ум. Любовь Оскара к рутине граничила с пороком. Он работал, как муравей, не отступая от раз усвоенной последовательности действий, будь они полезны или нет. Физический труд считал высшей добродетелью – чем тяжелее, тем лучше. Если на поле раньше росла кукуруза, он наотрез отказывался сеять там пшеницу. Сажать кукурузу предпочитал в одно и то же время, независимо от погоды, словно безупречная регулярность переносила ответственность с него на капризную природу. Если не родилась пшеница, Оскар все равно затевал бессмысленную молотьбу, чтобы показать, как мало выходит зерна, и тем самым упрекнуть Провидение.
Лу, напротив, был суетлив и переменчив, всегда стремился управиться поскорее и зачастую расходовал весь свой пыл на самые незначительные задачи. Любил поддерживать ферму в порядке, но откладывал мелкий ремонт до тех пор, пока не приходилось ради этого отодвинуть более срочные дела. Бросался в разгар жатвы, когда каждая пара рук на вес золота, чинить изгороди или упряжь, а потом работал в поле до потери сознания и неделю лежал пластом. Такие разные, братья уравновешивали друг друга и хорошо работали вместе. Они крепко дружили с самого детства и почти никогда не разлучались.
За ужином Оскар то и дело поглядывал на Лу, словно ожидая, когда тот заговорит, а Лу моргал и хмурился, не отрывая глаз от тарелки. В конце концов разговор завела Александра.
– Линструмы возвращаются в Сент-Луис, – буднично сообщила она, ставя на стол тарелку свежеиспеченного хлеба. – Старик намерен вновь устроиться на фабрику сигар.
Лу тут же взорвался:
– Видишь, Александра, отсюда бегут все, кто только может! Незачем упираться из вредности, надо уметь вовремя отступить.
– Куда же ты хочешь переехать, Лу?
– Куда угодно, лишь бы там что-нибудь росло, – мрачно заявил Оскар.
Лу потянулся за картофелиной.
– Крис Арнсон обменял свою половину на землю к югу, на реке.
– У кого обменял?
– У Чарли Фуллера, в городе.
– Тот Фуллер, что торгует недвижимостью? У него, знаешь ли, хорошая голова на плечах – покупает и выменивает каждый клочок земли в наших краях. Когда-нибудь это сделает его богачом.
– Он и так богач, оттого может рисковать.
– А мы почему не можем? Мы молодые и его переживем, а эта земля когда-нибудь станет дороже всех наших урожаев вместе взятых.
Лу рассмеялся:
– Да уж, с нашими-то урожаями! Александра, ты сама не понимаешь, о чем говоришь. Наша земля теперь не приносит даже того, что приносила шесть лет назад. Селиться здесь было ошибкой. Теперь люди начинают понимать, что высокогорье не создано для земледелия, и все, кто не зависит от пастбищ для скота, стремятся отсюда выбраться. Здесь слишком высоко для фермерства. Все коренные американцы удирают. Перси Аддамс, тот тип, что живет к северу от города, продает Фуллеру свою землю и хозяйство за сотню долларов и билет до Чикаго.
– Опять Фуллер! – воскликнула Александра. – Взял бы он меня в партнеры – отличное вьет себе гнездышко! Ах, поучиться бы бедным у богатых… Сбегают никудышные фермеры, такие же, как бедный мистер Линструм. У них и в хорошие годы дела не ладились. Пока наш отец выбирался из долгов, те лишь обрастали новыми. Я считаю, мы должны держаться – ради отца. Он так хотел сохранить эту землю! А ведь на его долю выпали куда более тяжелые времена, чем сейчас. Как здесь было в самом начале, мама?
Миссис Бергсон тихо плакала. Семейные споры ее всегда угнетали, напоминая об утраченной родине.
– И почему вы, мальчики, постоянно твердите об отъезде? – всхлипнув, проговорила она. – Я не хочу вновь переезжать в дикое место, где, может, будет еще хуже, чем здесь, и придется начинать сначала. Ни на милю не сдвинусь! А коли вы уедете, попрошу кого-нибудь из соседей меня приютить и вскоре лягу рядом с вашим отцом. Мыслимо ли бросать его одного в прерии! Чтобы по нему скот топтался?.. – И миссис Бергсон заплакала еще горше.
Братья нахмурились. Александра погладила мать по плечу.
– Об этом речи не идет, мама. Никуда не нужно уезжать, если ты не хочешь. По законам Америки треть земли принадлежит тебе, и мы не можем продать ее без твоего согласия. Мы лишь хотим твоего совета. Как было, когда вы с отцом только приехали? Так же тяжело?
– Ах, хуже! Гораздо хуже! – простонала миссис Бергсон. – Засуха, вредители, град – все разом! Грядки перерыты, виноград не растет – ничего не растет. Люди жили не лучше койотов.
Оскар с шумом встал и, сердито топая, вышел из кухни. Лу последовал за ним. Оба считали, что Александра поступила нечестно, направив на них материнские слезы. Наутро они держались замкнуто и молчаливо, не предложили подвезти женщин в церковь, ушли сразу после завтрака в амбар и провели там весь день. Когда после обеда пришел Карл, Александра, подмигнув, кивнула в ту сторону, и он, сразу догадавшись, в чем дело, отправился играть с Лу и Оскаром в карты. Такое нарушение святости воскресного дня приятно щекотало нервы и вскоре развеяло их досаду.
Александра осталась дома. Миссис Бергсон по воскресеньям любила днем вздремнуть, и, предоставленная сама себе, Александра читала. По будням ее интересовали исключительно газеты, но в воскресенье, а также долгими зимними вечерами она взахлеб читала и перечитывала книги. Знала наизусть большие отрывки из «Саги о Фритьофе» и, как большинство шведов, вообще удосуживающихся читать, любила поэзию Лонгфелло – баллады, «Золотую легенду» и «Испанского студента». Теперь Александра устроилась в кресле-качалке со шведской Библией на коленях, однако не читала, а задумчиво смотрела вдаль, где ползущая вверх по склону дорога исчезала на краю прерии. Она сидела расслабленно и неподвижно, как всегда, когда о чем-нибудь серьезно размышляла. Ее ум, пусть и не блестящий, работал медленно, но верно. Гостиная была полна света и тишины. Эмиль мастерил ловушки для кроликов в кухонном сарае. Наседки с кудахтаньем рыли ямки в цветочных клумбах, и ветер играл стеблями амаранта у двери.
Вечером Карл пришел к ужину вместе с Лу и Оскаром. Когда все уселись за стол, Александра спросила:
– Эмиль, как ты смотришь на то, чтобы отправиться в путешествие? Я собираюсь в поездку и могу взять тебя с собой, если захочешь.
Лу и Оскар уставились на сестру с изумлением – планы Александры всегда их пугали. Карл глядел заинтересованно.
– Я поняла, мальчики, что слишком противлюсь переменам. Завтра запрягу Бригама в легкую повозку и поеду на несколько дней к реке – разведать, какая там земля. Если найду что-нибудь хорошее, поручу вам договориться об обмене.
– Там никто не станет меняться на нашу землю, – мрачно заметил Оскар.
– Вот это я и хочу выяснить. Может быть, там все недовольны так же, как мы здесь. Издалека часто кажется, что у других дела обстоят лучше. Помнишь, Карл, в твоей книжке Ганса Андерсена говорится, что шведы любят датский хлеб, а датчане – шведский, потому что воображают, будто иностранный хлеб лучше. Короче говоря, я столько наслушалась о фермах на реке, что не успокоюсь, пока не увижу их своими глазами.
– Будь осторожна! Ни на что не соглашайся. Не дай себя одурачить! – Лу беспокойно заерзал на стуле. Сам он часто оставался в дураках и до сих пор не научился держаться подальше от цирковых наперсточников.
После ужина Лу надел галстук и отправился ухаживать за Энни Ли, Карл и Оскар играли в шашки, а Александра читала вслух матери и Эмилю книгу «Швейцарская семья Робинзонов». Вскоре и остальные забросили игру, по-детски захваченные приключениями семейства в доме на дереве.
