От редакции

М. Агеев – один из самых загадочных русских писателей. Загадки – и его судьба, и его произведения, и судьба его произведений. До сих пор не утихают споры о том, кто же он такой, да и был ли он, он ли написал знаменитый «Роман с кокаином». Марк Лазаревич Леви (1898–1973) – писатель, филолог, переводчик, сотрудник советской внешней торговли, а по версии некоторых исследователей-биографов советский шпион – многие годы скрывал, что именно он и есть М. Агеев, и, видимо, у него были на то причины. Уроженец Москвы (действия и романа, и рассказа происходят именно в Москве), сын купца 1-й гильдии, он учился в гимназии Р. Ф. Креймана (именно она стала прототипом гимназии, описанной в «Романе с кокаином»; как отмечают исследователи, имена нескольких сотрудников и выпускников совпадают с именами персонажей), затем на юридическом факультете Московского университета (главный герой романа, Вадим Масленников, тоже готовится стать юристом), после революции служил в различных советских учреждениях, а в 1925 году выехал за границу, жил в Германии, где учился на филологическом факультете Лейпцигского университета, а потом работал преподавателем иностранных языков, затем во Франции, где преподавал в Лозаннском университете, с 1939 года в Константинополе, в 1942 году был выслан турецкой полицией в СССР и преподавал в университете в Ереване, где и скончался, не дожив несколько дней до семидесятипятилетия.

В 1933 году первый вариант «Повести с кокаином» был прислан по почте в виде рукописи из Константинополя в Париж для участия в конкурсе произведений новых авторов, организованном еженедельником «Иллюстрированная жизнь», где впоследствии и были опубликованы отрывки из повести. Затем в журнале «Числа» (1936), вскоре, правда, закрывшемся, была напечатана только часть романа. Первая полная публикация произошла спустя несколько лет, но уже самостоятельной книгой в «Издательской коллегии парижского объединения писателей». Сразу после публикации «Романа с кокаином» М. Агеев вновь появляется на страницах эмигрантской периодики – в журнале Г. Адамовича «Встречи» (1934. № 4) опубликован рассказ «Паршивый народ».

В тот же 1934 год, когда о себе заявил новый писатель, его появление не осталось незамеченным: «Паршивый год» и «Роман с кокаином» вызвали немало споров в критике. Многие в эмигрантской среде встретили его благосклонно, в том числе Д. С. Мережковский, сравнивавший автора одновременно с И. А. Буниным, В. В. Набоковым и Ф. М. Достоевским. Одним из первых положительно откликнулся в рижской газете «Сегодня» П. Пильский. В. Вейдле (Круг. 1936. Кн. 2) книгу оценил высоко, хоть и нелестно отозвался о языке начинающего автора, что отчасти подтвердил А. Бем в своей рецензии «Литература с кокаином» (Меч. 1938. № 31), назвав язык романа неряшливым, неорганичным, оставляющим чувство внутреннего раздражения. Но вскоре страсти утихли, и до 1980-х годов об Агееве мало кто вспоминал. Немаловажную роль в возвращении имени М. Агеева сыграла переводчица Л. Швейцер – вскоре и роман и рассказ были переведены на многие языки и стали бестселлерами, критики не стесняясь писали о сходстве Агеева с Сэлинджером, Кафкой (прежде всего сравнивая рассказ «Паршивый народ» и роман «Процесс»), Прустом и де Куинси. В 1989 году «Роман с кокаином» впервые был опубликован в СССР (рижский журнал «Родник» № 6-11). Агеева считали гениальным подражателем В. В. Набокова еще в 1930-х годах, но в 1989 году Н. А. Струве выдвинул гипотезу, что автором «Романа с кокаином» был знаменитый мистификатор В. В. Набоков. В своей статье исследователь пишет: «Выдать роман под чужим именем, чтобы испытать или околпачить этим критиков, было вполне в духе и в нравах Набокова. Не случайно „агеевский“ роман попал не в „Современные записки“, печатавшие все произведения Набокова, а во „вражеский“ журнал: в первом номере „Чисел “ была непристойная выходка Георгия Иванова против Набокова. Но в каком-то смысле мистификация, затянувшаяся из-за прекращения „Чисел“, слишком удалась: критика была посрамлена вся. Роман был встречен сочувственно „врагами“ (Г. Адамович, Н. Оцуп и самый восторженный, Д. Мережковский, поставил Агеева выше „пустого“ Набокова) и более чем тепло-хладно друзьями, в частности В. Ходасевичем, единственным писателем-современником, к которому Набоков относился с неизменным пиететом. Ходасевич подошел к роману снисходительно, как мастер к неопытному новичку. Объявить себя автором „Романа с кокаином“ означало разоблачить предвзятость и недальновидность любимого писателя и тем самым укрепить своих заклятых врагов». Эта версия долгое время была популярна, более того, были публикации романов Набокова и Агеева под одной обложкой (например, в издательстве «Карелия» (Петрозаводск, 1992)). В 1997 году были опубликованы письма М. Л. Леви Н. Оцупу, в которых содержалась переписка о публикации романа и заключительные фразы, не вошедшие в предыдущие издания, а затем в Архиве внешней политики РФ была обнаружена справка генерального консула СССР в Стамбуле Гергиевского от 22 апреля 1939 года, в которой есть краткая характеристика романа М. Л. Леви. Доказательства тем не менее до сих пор не убеждают сторонников теории Н. А. Струве.

Полемика, развернувшаяся вокруг личности М. Агеева, лишь прибавила популярности его произведениям, которые и сегодня остаются одной из загадок русской литературы. «Роман с кокаином» и рассказ «Паршивый народ» в этой книге приводятся по первым полным публикациям (Агеев М. Роман с кокаином. Париж: Издательская коллегия парижского объединения писателей, 1938; Агеев М. Паршивый народ // Встречи. Париж, 1934. № 4. С. 161–167) с сохранением авторской пунктуации. Возможно, именно такое, наиболее точное воспроизведение позволит читателям разгадать загадку этого автора и его произведений.

Роман с кокаином

Гимназия

Буркевиц отказал.

1

Однажды, в начале октября, я – Вадим Масленников (мне шел тогда шестнадцатый год), рано утром, уходя в гимназию, забыл с вечера еще положенный матерью в столовой конверт с деньгами, которые нужно было внести за первое полугодие. Вспомнил я об этом конверте, уже стоя в трамвае, когда – от ускоряющегося хода – акации и пики бульварной ограды из игольчатого мелькания вошли в сплошную струю, и нависавшая мне на плечи тяжесть все теснее прижимала спину к никелированной штанге. Забывчивость моя, однако, нисколько меня не обеспокоила. Деньги в гимназию можно было внести и завтра, в доме же стащить их было некому; кроме матери в квартире жила за прислугу лишь старая нянька моя Степанида, бывшая в доме уже больше двадцати лет, и единственной слабостью, а может быть даже страстью которой, были ее беспрерывные звонки, как щелканья подсолнухов, шушуканья, при помощи которых за неимением собеседников, вела она сама с собой длиннейшие разговоры, а подчас даже и споры, изредка прерывая себя громкими, в голос, восклицаниями, как-то: «ну-да»! или «еще бы»! или «открывай карман шире»! В гимназии же я об этом конверте и вовсе забыл. В этот день, что впрочем отнюдь не часто случалось, уроки были не выучены, готовить их приходилось частью за время перемен, частью даже тогда, когда преподаватель находился в классе, и это жаркое состояние напряженности внимания, в котором все с такой легкостью усваивалось (хоть и с такой же легкостью, спустя день, забывалось), весьма способствовало вытряхиванию из памяти всего постороннего. Только когда началась большая перемена, когда всех нас по случаю холодной, но сухой и солнечной погоды, выпускали во двор и на нижней площадке лестницы, я увидел мать, то тогда только вспомнил про конверт и про то, что видно она не стерпела и принесла его с собой. Мать одиноко стояла в сторонке в своей облысевшей шубенке, в смешном капоре, под которым висели седые волосики (ей было тогда уже пятьдесят семь лет), и с заметным волнением, как-то еще больше усиливавшим ее жалкую внешность, беспомощно вглядывалась в бегущую мимо ораву гимназистов, из которых некоторые, смеясь, на нее оглядывались и что-то друг другу говорили. Приблизившись, я хотел было незаметно проскочить, но мать, завидев меня и сразу засветясь ласковой, но не веселой, а покорной улыбкой, позвала меня – и я, хоть мне и было ужас как стыдно перед товарищами, подошел к ней. – Вадичка, мальчик, – старчески глухо заговорила она, протягивая мне конверт и желтенькой ручкой боязливо, словно она жглась, касаясь пуговицы моей шинели; – ты забыл деньги, мальчик, а я думаю испугается, так вот – принесла. Сказав это, она посмотрела на меня, будто просила милостыни, но в ярости за причиненный мне позор, я ненавидящим шепотом возразил, что нежности телячьи эти нам не ко двору, и что уж коли не стерпела и деньги принесла, так пусть и сама платит. Мать стояла тихо, слушала молча, виновато и горестно опустив старые свои ласковые глаза, – я же, сбежав по уже опустевшей лестнице и открывая тугую, шумно сосущую воздух дверь, хоть и оглянулся и посмотрел на мать, однако, сделал это не потому вовсе, что мне стало ее сколько-нибудь жаль, а всего лишь из боязни, что она в столь неподходящем месте расплачется. Мать все так же стояла на верхней площадке и, печально склонив свою уродливую голову, смотрела мне вслед. Заметив, что я смотрю на нее, она помахала мне рукой и конвертом так, как это делают на вокзале, и это движение, такое молодое и бодрое, только еще больше показало, какая она старая, оборванная и жалкая.

На дворе, где ко мне подошли несколько товарищей и один спросил, – что это за шут гороховый в юбке, с которым я только что беседовал, – я, весело смеясь, ответил, что это обнищавшая гувернантка, что пришла она ко мне с письменными рекомендациями, и что если угодно, то я с ней познакомлю: они смогут за ней не без успеха поухаживать. Высказав все это, я, не столько по сказанным мною словам, сколько по ответному хохоту, который они вызвали, почувствовал, что это слишком даже для меня, и что говорить этого не следовало. Когда же, уплатив деньги, мать вышла и, ни на кого не глядя, сгорбившись, словно стараясь стать еще меньше, быстро, как только могла, стукая стоптанными, совсем кривыми каблучками, прошла по асфальтовой дорожке к воротам, – я почувствовал, что у меня болит за нее сердце.

Боль эта, которая столь горячо ожгла меня в первое мгновение, длилась, однако, весьма недолго, причем отчетливое ее иссякание, и значит полное исцеление мое от этой боли произошло как бы в два приема: когда я, вернувшись из гимназии домой, вошел в переднюю и прошел по узкому коридорчику нашей бедной квартирки, где шибко пахло кухней, к себе в комнату – боль эта, хоть и перестав уже болеть, все еще как-то напоминала о том, как она час тому назад болела; и дальше, когда придя в столовую я сел к столу и передо мною села мать, разливая суп, – боль эта меня уже не только не беспокоила, но мне даже и представить себе было трудно, что она когда-либо могла меня тревожить.

Но только я почувствовал себя облегченным, как множество злобных соображений начали волновать меня. И то, что такой старой старухе надобно понимать, что она только срамит меня своей одеждой, – и то, что незачем ей было шляться в гимназию с конвертом – и то, что она заставила меня лгать, что лишила меня возможности пригласить к себе товарищей. Я смотрел, как она ела суп, как, поднимая ложку дрожащей рукой, проливала часть обратно в тарелку, я смотрел на ее желтые щечки, на морковный от горячего супа нос, видел, как она после каждого глотка беловатым языком слизывает жир, и остро и жарко ненавидел ее. Почувствовав, что я смотрю на нее, мать, как всегда нежно взглянула на меня своими выцветающими карими глазами, положила ложку и, будто этим своим взглядом понуждаемая хоть что-нибудь сказать, – спросила: вкусно? Она сказала это словно с подыгрыванием под ребенка, при этом с вопрошающим утверждением мотнув мне седой головкой. – Ф-фкюснэ, – сказал и я, не подтверждая и не отрицая, а передразнивая ее. Я произнес это ф-фкюснэ с отвращающей гримасой, словно меня сейчас вытошнит, и наши взгляды – мой холодный и ненавидящий, – ее, теплый, открытый внутрь и любящий, встретились и слились. Это продолжалось долго, я отчетливо видел, как взгляд ее добрых глаз тускнеет, становится недоумевающим, потом горестным, – но чем очевиднее становилась мне моя победа, тем менее ощутимым и понятным казалось то чувство ненависти к этому любящему и старому человеку, силой которого эта победа достигалась. Вероятно, поэтому-то я и не выдержал, первым опустил глаза и взял ложку и начал есть. Но когда внутренне примиренный, желая сказать что-то ничего незначащее, я снова поднял голову, то уже ничего не сказал и невольно вскочил. Одна рука матери с ложкой супа лежала прямо на скатерти. На ладонь другой, подпертой локтем о стол, она положила голову. Узкие губы ее, перекосив лицо, взбирались на щеку. Из коричневых впадин закрытых глаз, веерами тянувших морщины, текли слезы. И столько беззащитности было в этой желтой, старенькой головке, столько незлобивого горького горя, и столько безнадежности от этой никому не нужной теперь ее гадкой старости, – что я, все косясь на нее, уже подозрительно грубым голосом сказал – ну, не надо, – ну, брось, – ведь не о чем, – и хотел было уже прибавить – мамочка – и может быть даже подойти и поцеловать ее, как в этот самый момент с внешней стороны, с коридора, нянька, балансируя на одном валенке, пхнула другим в дверь и внесла блюдо. Не знаю, для кого это уж и зачем, но только тут же я хватил кулаком по тарелке, и болью пораненной руки и облитыми супом брюками окончательно уверованный в своей правоте, справедливость которой как-то туманно подкреплялась чрезвычайным испугом няньки, – я, грозно выругавшись, пошел к себе в комнату.

Вскоре после этого мать оделась, куда-то ушла и вернулась домой лишь под вечер. Заслышав, как она прямо из передней простукала по коридору к моей двери, постучала и спросила – можно, – я бросился к письменному столику, поспешно раскрыл книгу и, сев спиной к двери, скучно сказал – войди. Пройдя комнату и нерешительно подойдя ко мне сбоку, причем я, будто углубленный в книгу, видел, что она еще в шубке ив черном своем смешном капоре, мать, вынув руку из-за пазухи, положила мне на стол две смятых, словно желающих стыдливо уменьшиться, пятирублевых бумажки. Погладив затем своей скрюченной ручкой мою руку, она тихо сказала: Ты уж прости меня, мой мальчик. Ты ведь хороший. Я знаю. И погладив меня по волосам и чуть призадумавшись, будто еще что-то хотела сказать, но не сказав ничего, мать на цыпочках вышла, тихонько прищелкнув за собою дверь.

Читать фрагменты других книг