Заряд воображения

Часть

I. Заряд воображения

Глава 1. Первый допрос

Что же. Положим, что я отвечу.

Чем вам поможет моя правда?

В этой системе мой страх вечен:

Слева попытка и крах справа.

Худощавый светловолосый мужчина пропустил её внутрь и протянул ладонь для рукопожатия.

– Арсений Щуман. Отдел психологии нематериалов. Станем коллегами – будете сидеть за соседним столом.

Яна, прислушиваясь к нарастающей в правом виске боли, мрачно кивнула. Щуман обвёл рукой отделанную серыми панелями комнату:

– Располагайтесь. А я должен выйти – таковы правила.

Он был уже у самой двери, когда она негромко, почти спокойно спросила:

– Где моя сестра?

– Это не в моей компетенции, – обернувшись, мягко ответил Арсений. – Но я уверен, вам сообщат, как только мы закончим беседу.

– Я не видела её трое суток.

Щуман вышел, аккуратно притворив дверь. Секунду Яна различала его силуэт, а затем стекло затянуло дымчатой плёнкой.

Чувствуя, как внутри разливается нервная, чугунная слабость, она попыталась переключиться и принялась оглядывать комнату. Отполированные до глянца стены, высокий потолок, никакой мебели. Из светильников – только встроенные в зеркальный пол лампы. Одного взгляда на них хватило, чтобы во рту возник солоноватый привкус тошноты: ровно в тот момент, как Яна посмотрела под ноги, пол словно отключили – она стояла на стекле, под которым извивалась густая, смолисто-чёрная мгла.

– К стене, пожалуйста.

Голос Щумана был прежним, но теперь он звучал гораздо громче и почти утратил человеческую интонацию. Яна задрала голову, ища динамик, но голос шёл отовсюду, словно комната была пронизана акустическими порами.

Яна медленно подошла к стене. В голове нарастал звон; ладони вспотели. Она хотела встряхнуться, но плечи свело, и она только нелепо дёрнула головой.

– Ближе.

Нервничая всё больше, она подошла к стенке вплотную. На тёмно-сером глянце зажглись два красных овала.

– Приложите ладони. Это детектор. Он поможет понять, честны ли вы с нами.

Чувствуя себя глупо и совершенно беззащитно, Яна повиновалась. Она ждала, что стена окажется твёрдой и ледяной, но ладони словно погрузились в тёплую воду. Ей показалось, молчание длится вечность. В тишине отчётливо, неестественно громко разносился звук прерывистого дыхания. Она попыталась дышать ровнее.

– Какую сумму вы накопили, продавая материалы на чёрном рынке?

Яна вздрогнула, зажмурилась и услышала, как в висках яростно стучит кровь.

– Я редко повторяю дважды. Пожалуйста, имейте в виду: каждый пропуск играет не в вашу пользу.

Она снова подумала об Ирине, которую не видела с самого ареста.

– Что с моей сестрой?

– Как долго вы скрываете материалы от рейдов?

– Что. С моей. Сестрой?

– При вас нашли план с указанием места, где можно пересечь границу. Кто дал вам его?

Яна открыла глаза. Взгляд упал на пол; резко закружилась голова. Она сглотнула и раздельно, громко повторила:

– Что с моей сестрой? Я не буду отвечать, пока вы не скажете.

– Вы предпринимали попытки изучить свойства нематериалов и их влияние на психику?

Ей почудилось, что этот вопрос прозвучал не так бесстрастно, как другие. Яна глубоко вдохнула и выдохнула, стараясь подавить тошноту. Влажные ладони скользили по стене. И почему, собственно, она должна держать руки на этом детекторе, если всё равно не отвечает на вопросы?

Она выпрямилась и с облегчением покрутила затёкшими кистями. Динамики молчали.

Через несколько секунд дверь открылась; в проёме, сложив на груди руки, стоял Щуман. Яне показалось, что его губы подрагивают.

– Яна Андреевна, вы увидитесь с сестрой, как только ответите на мои вопросы. Пожалуйста, верните ладони на детектор.

Она глухо спросила:

– Какие гарантии?

– Только моё слово. В противном случае вы не увидите сестру никогда.

Арсений улыбнулся и с извиняющейся ноткой добавил:

– Яна Андреевна, мы максимально идём вам навстречу. Вы сами вынуждаете ужесточать условия. Итак, – он прислонился плечом к косяку и склонил голову: – Какую сумму вы накопили, продавая материалы на чёрном рынке?

– Не помню точно, – процедила Яна, впечатывая ладони в стену. – Около пятнадцати тысяч. Я не успела посчитать последнюю продажу – мне пришлось вносить выкуп за сестру.

– Хорошо. Как долго вы скрывали материалы от рейдов?

– Несколько месяцев.

– Точнее.

– Три… четыре… Не помню точно.

– Вспоминайте, Яна Андреевна.

– С сентября. Да, с этого сентября.

Щуман, не сводя с неё глаз, один за другим загнул несколько пальцев. Кивнул. О чём-то задумался.

– Как вам пришла эта мысль – прятать материалы?

Несколько секунд Яна молча рассматривала стену, удивляясь, что он не слышит, как у неё стучат зубы.

– Если вам будет комфортнее, мы разделим нашу беседу на две части. Ответьте на этот вопрос, и встретитесь с сестрой. Побудете с ней, пообедаете – у нас очень хорошая столовая. А потом мы продолжим.

Яна молчала, закусив губу.

– Вы встретитесь сестрой через десять минут. Я обещаю.

Она вскинула голову и выпалила:

– Ника Антоновна. Я подумала об этом после её кольца.

– Кто это – Ника Антоновна?

– Моя… моя учительница. Физики.

– Что именно произошло?

– Она принесла на лабораторную образец. Белое золото. Кольцо из белого золота. Кто-то спросил, откуда оно у неё. Она сказала, что это обручальное.

– Обручальные кольца запрещены. Это материалы с зашкаливающим эмоциональным фоном.

– Да. В том-то и дело! После этого её внепланово обнулили, – прерывисто произнесла Яна. – Я думаю, кто-то донёс…

– Как кольцо натолкнуло вас на мысль скрывать материалы?

– Это же очевидно, – сдавленно ответила она. – Его должны были изъять при первом же рейде. А кольцо выглядело… неновым. Поцарапанным, блёклым. Значит, она его хранила, прятала… Значит, и я могла сделать то же.

– Как вы думаете, почему ваша учительница совершила такую оплошность, – принесла кольцо в школу? Это вряд ли было так необходимо для лабораторной работы.

Позабыв о детекторе, Яна оторвала ладони от стены и, прижав к лицу, пробормотала:

– У неё обнулили мужа – летом, накануне учебного года. Мне кажется, она не хотела так жить… Она нарочно сохранила кольцо, а потом выдала себя. Чтобы… чтобы тоже обнулиться…

Щёки горели, несмотря на холод. Голова кружилась, но Яна заставляла себя стоять ровно, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. И всё-таки он дрогнул, упал почти до шёпота – от изнеможения, от тревоги, от страха за сестру, – когда она повторила:

– А сейчас пожалуйста… пожалуйста, дайте мне увидеть Иру…

Глава 2. Ваше прошлое

Ваше прошлое вас больше не касается;

Ваше прошлое – как почва для анализов.

Я раскрою вас, упрямая красавица,

Ознакомившись внимательно с анамнезом.

– Что будем делать с девочкой? С той, младшей?

Полный, холёный мужчина в отглаженной рубашке и сером костюме-тройке размеренно барабанил пальцами по столу. Когда Щуман задал свой вопрос, мужчина насмешливо-мрачно посмотрел на него поверх фарфоровой чашки.

– А ведь это была ваша инициатива, господин Щуман.

Арсений бросил быстрый взгляд на монитор. В электронной глубине хмурая, прямая, как стрела, Яна расхаживала из угла в угол, то и дело оборачиваясь на дверь. При каждом повороте чёрные волосы веером взлетали над плечами.

– Кто следил за детектором? Она лгала во время разговора?

– Ни грамма. Честный, храбрый, непреклонный и совершенно бестолковый рыцарь.

– Какие у вас… метафоры, – раздражённо произнёс Щуман и, опёршись о стол, навис над собеседником. – Ваше мнение, Арнольд?

– Нет. Нет, нет и нет, – скептически покачал головой тот, вынимая из ящика жёлтый бумажный пакет. – Никакой она не шпион. Простая девчонка. Но в определённом смысле являет для Империи не последний интерес.

– Что вы имеете в виду? – сдержанно поинтересовался Щуман.

– Характер. Любопытный. Сложный. Ей семнадцать, обнулялась восемь раз. А некоторые черты переходят из модуля в модуль с завидным постоянством.

– Ген?.. – Арсений отступил от стола и задумчиво потёр плохо выбритый подбородок. – Я ещё не изучал её биографию, но…

– Кому вы врёте? – Арнольд улыбнулся и развёл руками, как бы говоря, что сказанное – не в обиду. – Вы не тот, кто допрашивает, не ознакомившись с фактами.

Щуман раздражённо дёрнул головой.

– Ладно, читал. Через строку. Так или иначе, я тоже это заметил – имею в виду, её странный характер. Я общался с её текущей матерью вчера, под видом соцслужащего. Ничего подобного: обыкновенная женщина, набор характеристик стандартный. Непохоже, чтобы за год она могла воспитать бунтарку.

– Вы уже и с матерью успели встретиться?

Арсений поморщился, будто раскусил гнилую сливу.

– У меня были дела в Оссии, а она явилась в отделение милиции писать заявление о пропаже. Поскольку дело Каминовой на особом контроле, мне сообщили об этом. По счастью, я был недалеко от Лазова. Можно сказать, удачно сложились обстоятельства…

– Вот как. Не поздновато она спохватилось? Прошла, кажется, неделя?

Говоря это, Арнольд раскрыл бумажный пакет и высыпал на стол несколько крупных черешен. Ножом, предназначенным для вскрытия писем, он аккуратно вынул из ягод косточки и разрезал каждую пополам.

– Она сказала, что Яна и прежде уходила из дома – иногда не появлялась день или два.

– Точно. В анамнезе указано то же самое. Думаю, в эти отлучки она и посещала чёрный рынок.

– Так или иначе, с этой стороны беспокоиться не о чём. Признаю, это была излишняя предосторожность – решить, что эта девочка шпион.

– Это была паранойя, Арсений. Будьте поспокойней. Думаю, на вашем веку Империя ещё постоит. Однако… Конечно, о том, что эта Яна – шпион из числа оппозиционеров, я бы говорить не стал. Но присмотреться к ней внимательней стоит. И даже не только из-за гена. Кто знает, сколько ещё таких девочек растёт в Оссии…

– Она уже не девочка. Семнадцать.

– Семнадцать! Мы с вами в наши семнадцать думали о том, как сдать экзамен в Е́рлинский институт права, а не о том, как продавать материалы на чёрном рынке, – ссыпая черешни в чашку, покачал головой Арнольд.

– Но эта история с похищением её сестры… Мне кажется, в её обстоятельствах, на её месте…

Воспоминание о том, на что он сам решился в подобных обстоятельствах, укололо Щумана притупившейся о время иглой. Арнольд – или граф фон Зин, как его звали в стенах комплекса – молча отхлебнул кофе; из чашки шёл слабый, сладкий аромат переспелых ягод. Арсений искоса посмотрел на своего заместителя.

– Её сестра, – нехотя произнёс он. – Надо что-то решать.

– С ней госпожа Юнгерс. Не думаю, что стоит волноваться.

– О да, – язвительно кивнул Щуман. – Надо полагать, о госпоже Юнгерс похлопотали вы?

– Само собой.

– Иногда мне кажется, что вы были бы куда убедительней в роли канцлера, нежели… впрочем… Что дальше? Что делать дальше?

– Господин Щуман, вы спрашиваете так, будто здесь я решаю подобные вопросы, – с сарказмом ответил фон Зин.

– А что бы вы сделали, будь это так? – в упор спросил Арсений. Граф откровенно рассмеялся:

– Мне не быть канцлером. Слишком велика для меня сопутствующая жертва. Но, если пофантазировать… Положим… Я разрешил бы им встретиться. Но не сейчас. Не сразу.

– Почему?

– Вы согласны, что её поведение и характер следует проанализировать? Инженерам-генетикам давно пора взяться за граничный ген. Я уверен, крупные перегибы позади, пришло время работать над нюансами.

– Разумеется, – сухо кивнул Щуман. – На ловца и зверь бежит.

– Да и вообще, – воодушевившись, продолжил фон Зин. – Разобраться в этой ситуации с чёрным рынком в Лазове, с тем, что она прятала и продавала материалы… Это ведь против закона. Она, конечно, не шпион, но закон однозначно нарушала, и не раз. Если захотите, можно привлечь прессу и осветить это дело как показательное разбирательство над… да хоть над диссидентом!

– Арнольд! – воскликнул Щуман. – Вы не перегибаете палку? Она девочка! Ей семнадцать. Какое разбирательство?..

– У закона нет возраста, – мрачно ответил фон Зин. – Но я не настаиваю. Это, опять же, ваше желание – приструнить инакомыслящих. Я лишь предложил идею.

– Вы хотели предложить, что делать с Яниной сестрой, а не как расправляться с диссидентами!

Граф пожал плечами. Плотная серая ткань собралась гармошкой – пиджак был явно ему великоват.

– Не хотите – не надо.

– Отложим этот вопрос до собрания совета, – раздражённо кивнул Щуман.

– А что касается сестёр… – как ни в чём не бывало протянул фон Зин, – если хотите поизучать эту Яну – доведите до предела. Внутреннее напряжение обостряет все без исключения характеристики, и физические, и психологические. Поиграйте с ней. Пригрозите, пообещайте, кнут и пряник – прекрасные, проверенные средства. Когда соберёте достаточно статистики – пожалуйста, отдавайте ей её сестру, потакайте прихотям, делайте что хотите…

– А потом?

– Господин Щуман, эта девочка вас заколдовала, что ли? Вы ведь, кажется, не впервые сталкиваетесь с подобным. Не мне вам рассказывать, как поступают с отработанным материалом.

Щуман резко кивнул. Поддёрнул рукав, посмотрел на часы на правом запястье и щёлкнул по квадратному стеклу экрана.

– Кофе с имбирём и биографию Яны Каминовой. Четыре эпизода. Самое раннее, последнее перед арестом и что-нибудь, эмоционально окрашенное ярче прочих.

Стараясь не думать о том, как сама Яна недоумевает, нервничает, злится, расхаживая по допросной, Арсений поднялся в свой кабинет, устроился на кожаном диване и развернул планшет.

– Покажите мне ваше прошлое, госпожа Каминова, – пробормотал он, кладя под язык капсулу энергетика и откидываясь на мягкую спинку. – Покажите…

***

Ночная нянька обхватила вопящую черноволосую девчонку поперёк живота и поволокла к выходу. Та визжала, вертелась, вырывалась, а напоследок смахнула со стола очки директрисы. Под вопли «Чертовка! На опекунство завтра же!» нянечка выбежала из кабинета с пятилетней безымянкой на руках.

Дежурная, которой сдали девочку, промучилась с крикуньей до рассвета, отчаялась и отвела её в пустующую карантинную спальню. Пнула, включая, старый обогреватель и, отцепив девчонку от своего подола, вышла вон. Это было ошибкой. Безымянка не желала затихать и перебудила весь дортуар за стеной отчаянным криком: «Отдайте!» Дежурка, ворвавшись в спальню, вцепилась ей в плечи и затрясла, истерично приговаривая:

– Сейчас же пойдёшь на улицу, если не прекратишь! Чего ты орёшь? Ну чего ты орёшь?!

– Отдайте! Отдайте!

Щёлкнув щеколдой, воспитательница, спотыкаясь, выгнала девочку на балкон. Та поскользнулась на ледяной луже, в которую вмёрз поломанный веник, растянулась на кафеле и заревела ещё громче.

– Ну заткнись ты наконец!

– Отдайте!

Дежурная хлопнула дверью и снова задвинула щеколду. Крик, приглушённый двойной рамой, стих, но безымянка не собиралась сдаваться. Поднявшись, принялась колотить по рамам и стеклу. Стекло пошло трещинами.

– Ах ты дрянь!

…После укола успокоительного девочка уснула. Глядя на съёжившуюся в кровати безымянку, директриса детприёмника бросила раздражённой, измотанной воспитательнице:

– Поставьте её первой в очередь. Мы тут все с ней свихнёмся. Пусть заберут в семью побыстрее.

– А что делать с её материалами?

Директриса осторожно, двумя пальцами подняла с тумбочки потрёпанную погремушку. Та сухо затрещала пластмассовыми шариками, искусанными десятками крошечных зубов.

– И как это она умудрилась не забыть это после обнуления?.. – склочно пробормотала дежурная.

– У некоторых детей случается. Обнуления действуют плохо. Генетика, – ответила директриса. – Вы посмотрите, какой у неё взгляд осмысленный. И характер вполне сформирован. У нормальных нулёвок такого не бывает, тем более у тех, кому ещё даже имени не дали. Ладно, Ираида Семёновна, идите, поспите. И напишите в отдел попечения, пусть подбирают семью срочно! Если повезёт, к обеду от неё избавимся.

Дежурная кивнула. Директриса поджала губы:

– Хуже, если это в ней сохранится. Всю жизнь будет мучиться. Остатки прежних личностей наслаиваются, копятся, противоречат друг другу… Ничего хорошего.

***

В дверь настырно, пронзительно позвонили. Вздрогнув, Яна подхватила рюкзак и, уже не выбирая, смахнула со стола всё, что оставалось: синюю ручку в прозрачном корпусе, обгрызенный колпачок, черновики по алгебре, жвачку, гигиеническую помаду… Когда она подбежала к узкому голому окну, мать уже здоровалась с рейдовиками; из прихожей доносились голоса, топот и знакомый шорох брезента.

В громадных брезентовых баулах рейдовиков пропадало всё: блокноты, фотографии, исписанные салфетки… Как-то Яна решила сохранить блистер от таблеток – тёмно-зелёная прозрачная пачка переливалась на свету и приятно пахла мятой, – но во время очередного рейда изъяли и её.

– Почему? По какому праву? – горячо, зло отчеканивала она, словно раздавая пощёчины. Мать, загоняя Яну в соседнюю комнату, мелко кивала и стелилась перед рейдовиками, Ира ревела, цепляясь за её рукав, а мужчины в форме бесстрастно застёгивали сумки и уходили из квартиры, чтобы вернуться через месяц и забрать новые накопившиеся материалы.

Тем вечером, сидя на полу в комнате матери, Яна долго не могла унять бессильную злобу – сначала плакала, потом молча, невидяще, опухшими глазами пялилась на осколки разбитой рейдовиками стеклянной кружки. Очнулась, когда мать вошла, чтобы собратья на работу: под её тяжёлым ботинком хрустнул самый большой осколок. «Это я, – подумала Яна. – Это все мы. Как осколки под их ботинками». Через неделю после того случая она впервые побывала на чёрном рынке, где торговали материалами.

…Услышав шаги, направлявшиеся к её двери, Яна подбежала к подоконнику. Самое ценное уже лежало в рюкзаке; на столе, для отвода глаз, остался облупленный горшок с алоэ и шелуха от семечек – если рейдовики увидят, что за месяц она не обзавелась никакими материалами, это может вызвать подозрения.

Яна в последний раз оглядела свой закуток: стол, кровать, крючок со свисавшей с плечиков школьной формой; на тумбочке – съехавшая стопка книг с торчащими закладками и карандашами. Книги почему-то не изымали – почти никакие, кроме, разве что, стихов. Но Яна и не знала, что такое стихи.

Схватившись за щеколду, она вспомнила, что под матрасом остался вчерашний рисунок Ирины. Но за дверью уже звучал голос матери:

– Две комнаты. Две. Там детская… Яне семнадцать, Ирине семь… Да, их почти одновременно ко мне приписали…

Яна выбила щеколду из паза – на пальцах остались сухие чешуйки краски, – распахнула окно и влезла на подоконник. Прыгать было невысоко, коричневые цветы под окном пружинили не хуже мата. Она прыгала в них уже почти три месяца, а цветы не мялись. Что за сорт? У – упорство…

– У – упоротость, – пробормотала она и спрыгнула вниз. Набитый рюкзак крепко стукнул по спине. Покачнувшись, Яна ухватилась за угол стены, подтянула лямки и помчалась к заброшенному парку, за которым начинался чёрный рынок.

***

– Ну? Едешь?..

Яна обернулась. Позади, в красном зареве, стоял город; в окнах горели утлые искорки ламп. Впереди чернела река – ветер разносил по ней запахи ила, гнили и влажных камней. Где-то на горизонте мутная блестящая вода сливалась с небом.

Катер уже покачивался у причала. На нём не было огней, и понять, что он здесь, можно было только по слабому рокоту и плеску.

– Что ты сказал им обо мне?

– Что ты умеешь хорошо прятать вещи. Выжидать. Торговаться. Им нужен человек, чтобы работать на складе вывезенных из Оссии материалов – ты подходишь отлично.

– У меня нет денег на дорогу.

– Я сказал, что ты отработаешь билет на том берегу.

Яна сжала ладонь и до крови укусила костяшки.

– Я смогу вывезти сестру? Потом?.. Когда-нибудь?..

– Может быть. Решай быстрее!

– Ты сам едешь?

– Не кричи! – Он схватил её за руку и заозирался. – Хоть соображаешь, что будет, если нас обнаружат?!

– Ты едешь? – срывающимся голосом повторила Яна, чувствуя, как вибрирует всё внутри.

– Неделю назад уплыла другая лодка. Они не добрались до Е́рлина – может быть, потерпели крушение, может, их заметили на границе…

– Ты боишься?

Рокот катера стал громче. Плеск усилился, и на корме загорелся крошечный, как светлячок сигареты, сигнальный огонь. Сходни заскрипели.

– Ты едешь, Каминова? Едешь или нет? – отчаянным шёпотом спросил он.

Яна снова оглянулась.

Вдалеке дремал молчаливый, холодный Лазов. А по ту сторону ледяной воды, невидимые за туманом и расстоянием, стояли другие города, где не изымали воспоминаний и материалов, не обнуляли людей. Самым близким из них был Ерлин – столица соседней с Оссией Ерлинской Империи.

…В дремлющем, мрачном Лазове спала Ирина.

Сходни, чавкая, поползли прочь от берега.

– Ну! – как сквозь вату услышала Яна. – Решай!

Она закусила губу и надавали кровившими костяшками на глаза – до боли, до багровых клякс под веками.

Огонёк на корме погас.

– Отплываем, – донеслось с палубы. – Вы садитесь?

***

Яна с криком вскочила и принялась ощупывать постель. Снова снилось то же. Это воспоминание приходило каждую ночь после изъятия нематериалов.

– Чего вопишь? – На пороге, отодвинув ширму, заменявшую выломанную дверь, стояла мать. На ней была водолазка с высоким воротом и старые джинсы – видимо, ещё не раздевалась после смены; мама работала дежурной в детприёмнике. – Иру разбудишь.

Яна сглотнула и тяжело дыша, как после отчаянного бега, выговорила:

– Опять этот сон.

– А.

Мать подошла, неловко похлопала её по спине.

– Сходи к врачу. Пусть выпишут успокоительное.

– Нет. Некогда, мам, – пробормотала Яна, сцепляя руки, чтобы унять дрожь. Ей всегда становилось не по себе, когда в матери проглядывала человечность.

В своей кровати закопошилась Ира. Мама вздохнула, оттянув горловину водолазки, будто не хватало воздуха.

– Я её успокою. Ты иди, ложись, – выдавила Яна.

– Тебя бы кто успокоил. И образумил, – поправляя смятую простынь, ответила мать. – Утром рейд, помнишь? Не смей ничего прятать.

Яна кивнула. В голове тут же защёлкало, что можно оставить рейдовикам, а что надо убрать сейчас же. Больше всего на рынке, конечно, дадут за дневник, за очередные три странички.

Дождавшись, пока мать выйдет, Яна подбежала к столу и под хныканье сестры вытащила из-под учебников исписанные клочки кальки. Скатала их в шарики и уже засовывала под стельки ботинок, когда ширма снова отодвинулась. Яна вздрогнула, резким движением отправив ботинки под кровать. Мать, просунув голову в комнату, попросила:

– Сходи завтра перед школой со мной на участок. Там ночью опять собирались. Окурков полно, осколков… Надо убраться. А ты чего это сидишь там?

– Уронила… карандаш… Сейчас подниму. Я схожу завтра с тобой, конечно…

Мама, кивнув, исчезла. Яна запихнула ботинки поглубже и на цыпочках приблизилась к кровати Иры. Прошептала:

– Чего плачешь, Ириска?

Сестра вздохнула во сне. Яна положила ладонь ей на лоб, пощупала запястья.

– Шш…Шш…

Сон накатывал тяжёлыми, отупляющими волнами. Продолжая мурлыкать что-то успокаивающее, она подоткнула сестре одеяло и забралась в собственную постель.