Как происходит так называемое отгадывание мыслей на подмостках театров?[88]
Уже не один десяток лет на подмостках второстепенных театров и балаганов даются представления так называемого ясновидения или отгадывания мыслей. Представления эти состоят в том, что на сцене находится отгадчица с завязанными глазами, а среди публики ходит ее индуктор, которому публикой показываются те или другие вещи, или он сам, проходя между рядами стульев и осматривая предметы, находящиеся в руках или в карманах у зрителей, опрашивает о них отгадчицу и обыкновенно без промедления получает верные их обозначения. В некоторых случаях для большей иллюзии индуктор держит отгадчицу за руку, но это ничуть не обязательно; по крайней мере на тех представлениях «ясновидения», которые видел я, дело обходилось без всякого посредничества. Заслуживает, однако, внимания то обстоятельство, что во всех случаях отгадывание может производиться лишь с одними и теми же индукторами-руководителями, чаще всего ближайшими родственниками отгадчицы или отгадчика. Нет надобности говорить о том, что эти представления «ясновидения» кажутся зрителям большой загадкой, причем мысль всё время колеблется между двух возможностей: либо это фокус, либо дело идет о явлении, представляющем до сих пор еще не разрешенную научную загадку. За 1-е объяснение особенно говорит то, что опыты, как я уже упоминал, удаются лишь с одним и тем же лицом; но нельзя забывать, что заинтересованными лицами этому факту дается и соответствующее объяснение, а именно: «ясновидение» будто бы развивается путем воспитания и упражнения, а воспитание предполагает приспособление или привычку к одному лицу. Другое обстоятельство, говорящее в пользу 1-го же объяснения, – это то, что отгадчица или отгадчик обыкновенно не чувствуют после сеансов утомления, но и это обстоятельство заинтересованными лицами объясняется будто бы давно усвоенной привычкой к этим сеансам.
Как бы то ни было, вышеуказанные явления оставались загадкой не только для широкой публики, но, по-видимому, и для науки, тем более что профессионалы, пользующиеся этими представлениями, имели все основания скрывать сущность самих явлений, обычно сильно заинтересовывающих публику, иначе, само собою разумеется, всякий интерес к ним должен ослабеть и обладатель «таинственной силы» вместе с этим, естественно, должен потерять свой заработок, а как велик последний, показывает сделанное мне одним из таких индукторов в интимной беседе заявление, по которому чистый гонорар в течение года от таких представлений определяется в 18 000 р. Насколько загадочными кажутся эти представления для публики, показывает пример, что даже мужи науки, видевшие их, как мне неоднократно приходилось слышать, не находят для них другого объяснения, как допустив предположение, что имеют дело с чревовещанием; между тем этому объяснению противоречит уже то обстоятельство, что индуктор, в чем легко можно убедиться, даже стоя вблизи вас и будучи в то же время обращен к вам своим лицом, во время предложения вопросов отгадчице о ваших вещах не произносит ни одного лишнего слова, кроме задаваемых вопросов; при этом и губы его при ответах, даваемых отгадчицей, остаются неподвижными, в то время как отгадчица, произносящая громко названия вещей, двигает соответственным образом своими губами. Надо сказать, что нелегко и вообще подойти к выяснению этих представлений, ибо профессионалы по возможности устраняются от научной критики во избежание разоблачений, а если и допускают научный глаз к своему делу, то обычно лишь за деньги или для того, чтобы вызвать побольше сенсации в обществе, и, конечно, при этом всё же умело скрывают сущность показываемых явлений. Этим, вероятно, и объясняется тот факт, что эти представления в большинстве случаев оставались вне поля научного исследования. Однако по поводу таких представлений, производимых с отгадчицей – девочкой Софьей Штаркер ее отцом в Одессе, несколько лет назад было произведено специальное исследование Н. Г. Котиком; опыты производились им в соучастии с другими врачами и между ними с А. А. Певницким, который, в свою очередь, воспользовался для научного истолкования явления представлениями, производившимися отцом-индуктором с С. Штаркер в квартире д-ра Котика, куда представления эти были специально перенесены для их лучшего обследования. В результате А. А. Певницким и Н. Г. Котиком были высказаны разные научные гипотезы: в то время как д-р Певницкий89 остановился на теории «яснослышания», допуская улавливание отгадчицей неслышных для окружающих словесных звуков, д-р Котик90 в обширной статье под заглавием «Чтение мыслей и N-лучи» развивает теорию передачи мыслей непосредственно от одного человека другому при посредстве лучей Blondlot.
Нет надобности говорить о 1-й теории, устраняемой простым наблюдением, ибо можно убедиться, как это мог сделать и я в аналогичном случае, что индуктор не произносит для отгадчицы слов даже шепотом про себя. В самом деле, если, стоя около индуктора, вы не слышите ни малейшего звука, не видите ни малейшего движения губ или кадыка, то можно ли вообще говорить о том, что индуктор что-то произносит, а отгадчица слышит слова, которые для других остаются неслышными? Поэтому я остановлюсь здесь на толковании этих явлений, предложенном Н. Г. Котиком в упомянутой выше статье, после напечатания которой он издал еще целую книжку с тем же содержанием и сделал в том же духе предисловие к русскому переводу книги «Мыслящие животные» С. Crall’я91.
В своей первоначальной статье, помещенной в «Обозрении психиатрии», автор говорит о научных предрассудках, задерживающих ход научного движения в вопросе о передаче мыслей на расстоянии, и, останавливаясь на объяснении опытов Brown’a и Bishop’a с помощью восприятия едва ощутимых «бессознательных мышечных движений» (Beard, И. Л. Сикорский, И. Р. Тарханов и др.), признает их недостаточными.
«Не говоря о том, что все эти рассуждения о бессознательности восприятий бессознательных мышечных движений гипотетичны и недоказуемы, они, кроме того, не в состоянии все-таки объяснить чтения отвлеченных мыслей при исключении осязания, зрения и слуха» (с. 576).
Затем в литературном обзоре автор, ссылаясь на опыты Richel, на исследования Cerncy’я, Mayers’a и Podmohr’a, обозначивших явления передачи мыслей на расстоянии термином «телепатия», на опыты Janet и Ch. Richet с гипнотизированием на расстоянии Léonie В. и критикуя отрицательные выводы Lehmen’a, проверявшего вместе с Hansen’ом экспериментальным путем передачу мыслей на расстоянии, останавливается на позднейших опытах Н. В. Краинского с кликушами и опытах Н. П. Жука с воспроизведением задуманных рисунков. Осуждая то, что большинство «официальных представителей науки» не перестают глумиться над явлениями чтения мыслей, он видит в этом причину того, что мы до сих пор не имеем никакого представления о сущности этого рода явлений и не знаем даже, действительно ли они существуют? (с. 581).
Свои опыты д-р Котик предваряет следующим введением:
«Гуляя как-то по улицам родного города Одессы, я натолкнулся на балаган со следующей вывеской: “14 лет девочка отгадывает всё”. Войдя туда, я увидел следующее. Стройная, хрупкая девочка, сидя с завязанными глазами на стуле и держа своего отца за руку, называла все предметы, которые публика давала отцу, или произносила слова, которые были написаны кем-либо на бумаге и передавались отцу. Заинтересовавшись этим явлением, я стал часто заходить туда и вскоре убедился, что имею дело не с фокусом, а с несомненной способностью девочки читать мысли своего отца. Тогда я постарался приобрести расположение этих людей, чтобы иметь возможность поставить опыты на научных основаниях и в присутствии других товарищей-врачей» (с. 582).
Надо, впрочем, заметить, что, как показывают опыты, произведенные с С. Штаркер д-ром Котиком в его квартире, она может отгадывать и на известном расстоянии от ее отца, причем она оставалась с завязанными глазами, а в отдельных случаях и с заткнутыми ушами. Одни опыты в квартире д-ра Котика делались так, что отец оставался в той же комнате, где была и дочь, а в других они размещались в разных комнатах и между ними находилась плотно закрытая дверь. Нужно, однако, заметить, что первоначальные опыты с заткнутыми ушами и с разъединением отца и дочери по разным комнатам при разделении их плотной дверью или совсем не удавались, или удавались плохо, вообще представлялись малоубедительными; позднее же опыты, произведенные с разъединением отца и дочери по разным комнатам и с установлением контакта между ними путем проволоки, проводимой чрез дверную скважину, а затем и без проволоки, стали удаваться. Опыты с затыканием ушей ватой при завязанных глазах удавались в большей или меньшей мере, хотя и не всегда. Известно, впрочем, что затыкание ушей ватой не устраняет слуха, а только ослабляет его. На основании этих данных и некоторых других опытов автор в конце концов приходит к следующему выводу:
«Мысль одного лица может передаваться и другому лицу посредством исходящих от центров речи 1-го N-лучей, которым принадлежит свойство возбуждать центры речи 2-го лица и вызывать в них соответствующие слуховые образы» (с. 664–665).
К общей характеристике опытов д-ра Котика следует прибавить, что известная их часть производилась в присутствии товарищей-врачей, причем д-р Котик при описании опытов подчеркивает, что опрошенные им присутствовавшие товарищи не могли заметить во время опытов никакой сигнализации между отцом и дочерью; но, с другой стороны, при описании опытов он часто упоминает о скептицизме товарищей, из чего следует, что по крайней мере некоторые из них, видя всю обстановку опытов, не отрешились окончательно от своих сомнений в отношении доказательности самих опытов. Обращает на себя также внимание заявление автора о непризнании телепатических явлений «официальной» наукой, как будто наука может быть разделена на официальную и неофициальную.
При печатании вышеуказанной работы Н. Г. Котика я92 написал статью в том же «Обозрении психиатрии» под заглавием «Мысленное внушение или фокус?», в которой, обращая внимание на опыты д-ра Котика и аналогичные им опыты д-ра Певницкого (над той же С. Штаркер), привел и свои наблюдения над подобной же отгадчицей мыслей, молодой особой, которые мне удалось сделать во время моего путешествия за границей в Вене в апреле 1903 г. Обстановка отгадывания мыслей в этом случае была почти тождественна с той, которая применялась и в других подобных случаях и о которой я упоминал в начале этой статьи. Наблюдая за представлениями этой особы в то время, я не находил в них ничего такого, что бы давало возможность установить обман или фокус, и тем не менее, повторяю, для решения вопроса о мысленном внушении крайне желательно не одно только установление факта, но и всестороннее изучение тех условий, при которых производятся самые опыты.
С тех пор как была написана вышеупомянутая статья, я искал случая проверить опыты с мысленным внушением, дабы убедиться, в какой мере такие представления относятся к действительным опытам мысленного внушения или же к фокусам. Некоторые из появлявшихся время от времени сообщений, казалось, говорили в пользу передачи мысли на расстоянии; однако сообщения эти не могут претендовать на значение научно проверенных фактов, вследствие чего и отношение к ним со стороны авторов зависит от большей или меньшей доверчивости к самой теории мысленного внушения и к обстановке самих наблюдений. Между прочим, д-р Котик, говоря в своей работе о том, что вопрос о возможности чтения мыслей на расстоянии остался открытым и, не выходя из сферы курьезов, совсем игнорировался наукой, замечает:
«Только этим можно объяснить то обстоятельство, что представители науки совершенно не обратили внимания на сообщение д-ра Н. Краинского о 3-х случаях чтения мыслей на расстоянии, которые он наблюдал во время своей командировки в 1900 г. на эпидемию кликушества в Новгородскую губ. и опубликовал в своей книге “Порча, кликуши и бесноватые”. Даже акад. Бехтерев, написавший предисловие к этой книге, ни единым словом не касается этих 3-х случаев чтения мыслей кликушами, как будто вопрос находится вне сферы его компетенции».
Это замечание, род упрека, именно и показывает, как может различествовать отношение того или другого автора к таким сообщениям. Д-р Котик, держащийся твердого убеждения, что он доказал возможность передачи мыслей на расстоянии, считает нужным остановиться на опытах Н. В. Краинского, что вполне понятно. Но, да простит мне это выражение д-р Котик, наивно вообще думать, что я не обратил внимания на эти наблюдения, ибо я не только написал предисловие к книге Н. В. Краинского, занимавшегося в то время в качестве прикомандированного врача к заведуемой мною клинике, но мне пришлось и посодействовать этой командировке д-ра Краинского в Смоленскую (а не в Новгородскую, как ошибочно говорит д-р Котик) губ., где в то время разыгралась эпидемия кликушества. Нечего говорить, что и немало у меня было бесед с д-ром Краинским по поводу «ашепковских кликуш». Не упомянул же я об этих наблюдениях в своем предисловии просто потому, что для признания важности этих наблюдений необходима была бы их проверка, и, конечно, в иной обстановке. Я хорошо помню еще ранее того бывший в моей же клинике случай с другим занимавшимся у меня врачом д-ром Е. С. Боришпольским, получившим было убеждение, что он имеет под своим наблюдением истеричку, отгадывающую чужие мысли на расстоянии. Он пожелал для этой цели показать ее мне и другим врачам, работавшим в то время вместе с ним в клинике. Во время этого предъявления тотчас же можно было выяснить, что истеричная больная отгадывала без контакта с индуктором, которым оказался сам Е. С. Боришпольский, только задуманные им в комнате предметы, опыты же с другими лицами ей не удавались вовсе. Было ясно, что, изучив мимику Е. С. Боришпольского, она могла, руководясь ею, производить удачные отгадывания предметов, задуманных самим д-ром Боришпольским, но не могла отгадывать предметов, задуманных другими лицами, без предварительного изучения их мимики. Сам Е. С. Боришпольский тогда же признал возможным принять это объяснение и не описал своего случая. В самом деле, имелось полное основание думать, что здесь дело сводилось к внимательному отношению истерички к движениям глаз индуктора, ибо при сосредоточении внимания на предмете, находящемся в том или другом направлении, глаза у некоторых лиц невольно устремляются туда же.
Когда появилось описание опытов д-ра Котика, на которых присутствовал целый ряд врачей, и в том числе некоторые из профессоров местного университета (проф. С. В. Левашев), вопрос о мысленном внушении вновь был поставлен на очередь. Вопрос этот прежде всего заключается в установлении существования самих N-лучей Blondlot, над которыми много работал также Charpentier, ибо существование этих лучей дает как бы реальное обоснование теории мысленного внушения. Как известно, после сделанных этими авторами сообщений из Германии раздались скептические голоса по поводу нового открытия, и потому было необходимо произвести его проверку, чтобы разобраться в противоречивых данных. Исследование в этом отношении было предпринято у нас проф. М. П. Никитиным93, которым и был поставлен в нашей лаборатории при моей клинике ряд опытов над N-лучами, давших в конце концов отрицательный результат. Но как бы ни решался вопрос об N-лучах, проблема передачи мысли на расстоянии представляет собой самостоятельный вопрос, ибо предполагавшееся существование N-лучей дает лишь соответствующую почву для понимания передачи мысли на расстоянии в случае подтверждения самого факта передачи, но не более. След., важнее всего удостовериться в том, существует ли самый факт или нет, имея в виду, что опыты в постановке Ch. Richet не дали окончательных результатов, ибо и сам автор говорит лишь о большой вероятности отражения (проектирования) мысли от мозга, а не об установлении самого факта. Принимая затем во внимание, что опыты Lehman’a с отражающими вогнутыми зеркалами привели в глазах автора к отрицательным результатам, причем наблюдавшиеся случаи передачи объяснялись автором как результат непроизвольного шептания, а опыты Н. Н. Жука с отгадыванием рисунков дали, правда, несколько удачных опытов, в которых сходство представлялось, однако, лишь очень и очень приблизительным, естественно, приходится признать, что в ряде этих исследований случаи, подобные описанному с С. Штаркер, после их проверки и подтверждения должны представляться наиболее убедительными. К тому же д-р Котик после всех вышеприведенных исследований продолжал настаивать на своих объяснениях, что видно из его предисловия к русскому переводу книги «Мыслящие животные».
«В одной работе, – говорит он в этом предисловии (с. XIII), – опубликованной мною несколько лет назад94, я доказал, мне кажется, с достаточной убедительностью, что у нас во время мышления излучается из мозга особого рода энергия, названная мною психофизической, которая обладает способностью передаваться на расстоянии другим людям и вызывать в их мозгу такие же мыслительные процессы и образы, которые обусловливают ее возникновение в первом мозгу. Факт этот настолько установленный, что я считаю себя вправе исходить из него “как из вполне известного при объяснении совершенно необычайных и частью противоречивых новых фактов”».
Ввиду вышесказанного и только что приведенных заверений представлялось крайне важным проверить самые опыты д-ра Котика, для чего надо было выждать, не появится ли на подмостках театров какой-либо профессионал, который, подобно виденной мною отгадчице в венском балагане и подобно С. Штаркер, проделывал бы перед публикой опыты с отгадыванием мыслей. Случай к этому мне представился лишь весной 1916 г., когда в одном из летних театров на Невском пр. стало появляться объявление о «ясновидящей», отгадывающей мысли на расстоянии, с разными рекламными прибавлениями. Самые представления для меня, быть может, остались бы и неизвестными, если бы не предупредительная любезность нескольких лиц, которые, заинтересовавшись ими, сообщили о них мне по телефону, приглашая присутствовать на представлении.
В условленный вечер 10/VII я был в театре. Самое представление происходило при такой обстановке. Вышла на сцену девочка лет 11. Ей подставили стул, за спинку которого, стоя сзади него, она придерживалась рукой. Затем ей плотно завязали глаза белым платком. После этого отец ее стал ходить в рядах публики, наполнившей обширный зал театра, и, увидев предметы в руках того или другого лица или знаки, имевшиеся на платье, или узнав путем ощупывания вещи, находившиеся в кармане, заставлял девочку, находившуюся на сцене, путем вопросов говорить название этих предметов. Девочка тотчас же отвечала, называя громко и вполне безошибочно предметы, и причем большею частью с поразительной быстротой. Если в кармане у кого-либо оказывалась записка, ее можно было показать отцу девочки, который, прочитав записку про себя, тотчас же спрашивал о ней девочку, и девочка слово за словом называла то, что было написано в записке. Когда отец подошел к нашей ложе, он тотчас же спросил девочку, указывая на меня: «Кто это?» С ее стороны немедленно послышался громкий ответ: «Доктор». «Как его имя?» Опять последовал ответ с указанием моего имени. «Какой орден на кителе?» Снова соответствующий ответ. Я вынул из кармана книжку «Медицинского календаря» и попросил, чтобы девочка прочла в ней заголовок. За вопросом отца последовал правильный ответ: «Календарь». Ответы все сопровождались взрывом рукоплесканий.
Таким образом, обстановка действия в общем была та же, что я некогда видел в Вене на представлении с взрослой девицей и о которой упоминал в своей статье «Мысленное внушение или фокус?».
Нечего и говорить, что иллюзия была полная, так что лица, привлекшие меня на это представление, как мне кажется, остались в полном убеждении, что дело идет о действительной передаче мыслей на расстоянии. Увидев на этот раз то же явление на сцене, которое мне пришлось видеть ранее, много лет назад, в Вене, но уже после вышеуказанной работы д-ра Котика, естественно, я возымел желание во что бы то ни стало ближе изучить обстановку самого явления с целью выяснить, в чем же в сущности здесь дело.
Я уже говорил, что, беседуя как-то с некоторыми из своих товарищей-профессоров, имевших возможность видеть, подобно мне, венскую отгадчицу мыслей, я узнал, что ими всё явление объяснялось чревовещанием лица, выдающего себя за индуктора. Точно так же и здесь: в театре один из незнакомых мне зрителей, проходивших мимо моей ложи, заявил мне, что дело идет в этом случае не о чем ином, как о чревовещании; при этом для убедительности он прибавил:
«Вы предложите, чтобы дали вам возможность сесть на стоящий пред девочкой стул, за спинку которого она держится, и вы убедитесь в этом, услышав слова отца. Беда, однако, в том, что вам этого сделать не позволят! Вы обратите внимание на то, что отец шевелит губами после того уже, как спросит девочку о предмете».
Это шевеление губ у отца я действительно замечал иногда, но оно было лишь в отдельных и относительно редких случаях и, очевидно, было непроизвольным с его стороны; в других же случаях самое внимательное наблюдение за отцом не открывало никакой попытки с его стороны произносить что-либо шепотом. Тем не менее, считаясь с таким предположением, необходимо было его исключить. Надо, впрочем, заметить, что уже самая обстановка представления на сцене противоречила этому предположению. Дело в том, что девочка, стоявшая на сцене с завязанными глазами и громко выкликивавшая ответы на задаваемые вопросы, так явно двигала своими губами при произношении слов, что не могло быть сомнения в том, что слова произносятся действительно ею. С другой стороны, и отец, игравший роль индуктора, проходя по рядам публики, нередко спрашивал свою дочь-отгадчицу, не оборачиваясь к ней лицом, которое было обращено к зрителям, показывавшим ему вещи для отгадывания. Когда, наконец, отец подошел к ложе, где сидел я, и стал спрашивать дочь обо мне, я мог лично убедиться, что никакого произношения слов с его стороны не было. Тем не менее, чтобы изучить все условия данного явления, я предложил отцу проделать всё, что показывалось в театре, не на сцене, а в другом месте, при отсутствии большой публики. Он любезно согласился на это, и мы с несколькими присутствовавшими в нашей ложе лицами удалились в контору театра, где кроме нас, отгадчицы и ее отца находилась еще одна посторонняя женщина, работавшая с конторскими книгами и совершенно не интересовавшаяся опытами.
Здесь прежде всего я обратился с различными вопросами к девочке, на лице которой заметил большое смущение. На вопрос, может ли она проделывать опыты отгадывания со мною, она после некоторого размышления ответила, что она должна к этому еще привыкнуть. На мой вопрос, обращенный к ее отцу, сколько времени надо ей привыкнуть, чтобы она могла и со мной делать опыты с отгадыванием, со стороны отца последовал ответ: «Около месяца». Нечего и говорить, что опыты с отгадыванием, которые я попробовал проделать с девочкой, оказались неудачными. Тут же было решено проделать несколько опытов с отцом. Я поставил девочку позади стула в глубине комнаты, вблизи стены, а сам сел на стул, стоявший перед девочкой. Отец, находившийся в расстоянии нескольких аршин от противоположной стены, задавая девочке вопросы о разных вещах, ему показываемых, тотчас же получал от нее ответы с наименованием вещей; при этом произношения отцом названия вещей хотя бы и шепотом я не слышал, а так как отец находился вблизи, то можно было опять-таки определенно удостовериться в том, что шевеления губ и никакого шептания вообще с его стороны не делалось и губы его после сделанного вопроса оставались совершенно замкнутыми в то время, когда девочка громко произносила ответы.
В целях большей убедительности решено было проделать опыты так, чтобы отец находился вне комнаты, за дверью, а девочка по-прежнему оставалась в глубине комнаты за стулом. При этих опытах я находился вблизи отца и внимательно следил за ним. Ответы девочки опять были вполне удачными, хотя отец ее только спрашивал, не подавая никаких сигналов, которые помогли бы ей отгадывать.
Надо заметить, что в числе моих любезных соучастников, присутствовавших при этих опытах, были, по-видимому, и лица, вполне убежденные в действительности в данном случае передачи мыслей на расстоянии, о чем я заключаю из того, что они то и дело заявляли языком д-ра Котика, что, к сожалению, «официальная» наука не признает возможности самого факта передачи мыслей. Между прочим, одним из них было высказано предположение, что так как дело идет здесь о передаче посредством особой энергии, то поставленная на пространстве между индуктором и отгадчицей металлическая ширма должна непременно устранить передачу. В подкрепление своих слов им тотчас же был откуда-то взят большой круглый металлический поднос около 3/4 арш. в диаметре и поставлен на пути между отцом-индуктором и дочерью-отгадчицей. Препятствие это, однако, ничуть не изменило картины отгадывания: оно произносилось девочкой с прежнею легкостью. Опыт был признан соучастником неудачным, а неудача мотивирована тем, что металлическая преграда не оказалась будто бы достаточных размеров, хотя самый поднос, как сказано, был не из маленьких.
Так или иначе, но после этих опытов некоторые из наблюдавших их остались в убеждении, что дело идет в данном случае о действительной передаче мыслей на расстоянии. Для меня, однако, подозрительными казались, с одной стороны, смущенный вид девочки во время моей беседы с ней, с другой – то обстоятельство, что отгадывание мыслей возможно для нее лишь с ее отцом, и, наконец, тот факт, что отгадывание производилось девочкой, вообще говоря, с поразительной быстротой и без малейшего утомления. К тому же опыты велись чрезвычайно быстро: чуть только покажут отцу какой-либо предмет, он тотчас же задает вопрос девочке, а она немедленно отвечает на него. При этом девочка не только заявила на мой вопрос, что эти опыты нисколько не утомляют ее, но и всем было ясно, что после представления на сцене она проделывала опыты и специально для нас в конторе театра с такой же легкостью, как и в самом театре. Всё это в моих глазах оставило природу самого явления не только невыясненной, но и подозрительной в отношении существования какого-либо фокуса, и потому я предложил отцу проделать те же опыты у меня на квартире. После некоторого размышления он сказал, что мое приглашение он считает крайне для себя лестным, и мы условились относительно дня и часа, когда он с дочерью приедет ко мне для представления, на котором пожелали присутствовать и свидетели вышеупомянутых опытов. Заслуживает внимания, что, когда мы выходили из театра, нас сопровождала многочисленная свита посторонних лиц, очевидно желавших уловить какой-либо намек на разрешение вопроса, а стоявший у выхода полицейский пристав обратился ко мне с вопросом, не могу ли я дать свое заключение об исследованном явлении для доклада градоначальнику; когда же я на это заявил, что я этого не желал бы, он попросил у меня позволения на другой день утром позвонить ко мне по этому поводу по телефону. Всё это показывает, как напряженно была заинтересована публика этими представлениями, составлявшими для нее настоящую загадку.
В течение ближайших нескольких дней я должен был обдумывать всю ту обстановку опытов в домашних условиях, которая могла бы рассеять всякое недоумение на счет природы самого явления. Наконец, настал условленный день и час. Но каково же было мое удивление, когда я убедился, что все мои приготовления оказались совершенно излишними, ибо ни отец, ни девочка в условленное время ко мне не прибыли и даже ничего о себе не заявили. Все мои попытки узнать по телефону, в чем дело, не привели ни к чему. Мне было лишь обещано, что, как только они прибудут в театр и на дневной спектакль, им будет передано, что их ждут у меня на квартире, но и это ни к чему не привело. В конце концов, потеряв время понапрасну, я решил не отступать от выяснения задачи, и потому в тот же день вечером я поехал на спектакль, чтобы при невозможности проделать опыты в иной обстановке провести их опять где-либо за кулисами театра, в его конторе или в каком-либо ином помещении. Но вот что оказалось. Уже на дворе театра меня остановил какой-то господин, ранее мне совершенно незнакомый, и отрекомендовался непрактикующим врачом, хорошо знающим данный театр и, между прочим, отца-индуктора. Он заявил, что отец-индуктор не мог ко мне приехать потому, что, выступая с опытами в театре, он имеет дело с публикой, среди которой интерес к такому представлению поддерживается исключительно тем, что самое явление признается загадочным, но что меня как человека науки он не может вводить в заблуждение, тем более что ему ясно, что я и сам догадываюсь о действительной природе явления, как он убедился в том из моих слов во время опытов за кулисами театра; и потому, если бы я был в прошлый раз во время представления в конторе театра один на один с отцом девочки, он не преминул бы открыть мне свой секрет, а так как я был с людьми из публики, то сделать ему этого было нельзя. Он не мог бы также сделать этого и у меня на дому, ибо предполагалось представление с людьми из публики. Поэтому он и уклонился от представления у меня на квартире; но, предупредив меня о том, в чем заключается дело, он охотно сделает представление и у меня на дому при какой угодно публике. Секрет же заключается в том, что отец имеет свой особый ключ из вопросов для разных обиходных предметов и особый ключ для азбуки и цифр, который девочка хорошо усвоила и легко распознает по нему, что требуется ей ответить. Все обыденные предметы, как, например, папиросница, спичечница, погон, ордена по степеням, чин, книжка, билет и т. п., как и обыденные имена, например Николай, Александр, Владимир, Михаил и т. д., имеют отдельный ключ, собственно для легкости отгадывания; для всех же других менее обиходных названий служит азбучный и цифровой ключ, иначе говоря, слова вопроса содержат в себе обозначения определенных букв и цифр. Допустим, например, что надо отгадать цифру 37, имеющуюся на погонах; для этих цифр может быть условный ключ «Скажи скорей», причем слово «скажи» соответствует 3, а «скорей» – 7. Естественно, что, когда индуктор спросит девочку, какая цифра на погонах у офицера, и прибавит: «Скажи скорей», девочка ответит 37. Если в записной книжке окажется написанной, например, цифра 377, добавление к вопросу будет такое: «Скажи скорей, скорей»; если цифра в записной книжке будет не 377, а, например, 337, к вопросу будет добавлено: «Скажи, скажи скорей». Если, предположим, слово «ну» будет соответствовать единице, тогда для отгадывания цифры 137 к вопросу будет добавлено: «Ну, скажи скорей»; для отгадывания же цифры 1317 вопрос будет сопровождаться словами: «Ну скажи, ну скорей» и т. д. Составленный заранее ключ для обиходных предметов дает еще более легкую возможность отгадывания; например, слово «что» обозначает «часы», а «что такое?» – кошелек, «что тут такое?» – гребенку. Ясно, что, если вопрос будет задан так: «В кармане что?», ответ будет дан: «Часы», а при вопросе: «В кармане что такое?» – ответ будет: «Кошелек»; при вопросе же: «Что тут такое?» – ответ будет: «Гребенка». Переход с условного ключа для обиходных предметов на цифры или на азбуку, конечно, обозначается опять-таки определенным условным словом, например: «Подумай хорошенько», и отгадчица знает, что надо составлять слова по азбуке. В заключение мой собеседник предупредил меня, что он передает о профессиональном секрете отгадывания с тою целью, чтобы индуктор-отец при моем желании имел возможность после этого сделать представление и у меня на квартире, хотя бы и в присутствии посторонних лиц. Я поблагодарил его, и мы вошли в театр.
Сидя в ложе и наблюдая за ответами отгадчицы, как и в прошлый раз, я теперь мог ясно следить за всеми подробностями фокуса. Отец-индуктор, проходя по рядам публики, само собой разумеется, ничуть не нуждался в сосредоточении своего внимания на предмете, имевшемся у того или другого лица из публики. Он не нуждался и в том, чтобы пронизывать отгадчицу своим взором. Ему просто было нужно знать самый предмет и затем задавать девочке вопросы по условленному ключу, хотя бы даже и не смотря на нее, и девочка, хорошо усвоившая ключ, руководясь этими вопросами, отвечала незамедлительно, производя иллюзию отгадывания.
Предварительно до этого последнего представления я зашел еще раз с моим новым знакомым за кулисы театра в комнату отца-индуктора, который подтвердил мне всё сказанное встретившим меня врачом, заявив, что сначала он думал заниматься хиромантией, но что за ключ для хиромантии один из его знакомых спросил с него довольно дорого – что-то около 300 р., тогда он перешел на профессию «отгадывания мыслей», причем ключ для этого составил лично сам. Далее он пояснил, что лица его профессии, каковых он насчитал трех в России, в том числе и Штаркер-отец, не имеют общего ключа и потому каждый работающий по отгадыванию мыслей свой ключ держит в секрете, ибо это – его хлеб. Поэтому всякий другой человек, занимающийся такой же профессией, как работающий со своим особым ключом, не будет иметь возможности распознавать по задаваемым ему вопросам предметы, которые подразумеваются под этими вопросами. Он упомянул также, что лиц его профессии, сколько он знает, вообще немного, что, наконец, старика Штаркера, дававшего представления с отгадыванием мыслей его дочерью Софьей Штаркер в Одессе, он знал лично и что его представления велись, как он наверное знает, по совершенно такому же способу, с помощью особого условного ключа. На мой испытующий вопрос: «А не было ли там действительного отгадывания мыслей на расстоянии, как об этом заявлялось в научной литературе?» – он ответил с улыбкой: «Говорю вам, я лично знал старика Штаркера и его дочь и неоднократно с ним беседовал».
В заключение я должен заметить, что по понятным причинам я не нахожу возможным называть здесь ни имени врача, предупредительно передававшего мне сущность сделанных перед публикой представлений с «отгадыванием мыслей», ни имени отца-индуктора, не пожелавшего меня вводить в заблуждение, подобно другим лицам той же или аналогичной профессии, но считаю своим долгом выразить им мою искреннюю признательность, ибо один своим объяснением, а другой своим откровенным признанием облегчили мне разрешить давно поставленную мною себе задачу, содержится ли в такого рода представлениях на самом деле «мысленное внушение или фокус». Эту признательность я считаю необходимым выразить им тем более, что их признание и разъяснения избавляют науку от лишнего груза работ, уже сделанных в этой области по вопросам, связанным с такого рода ответами, и устраняют от таких же работ в будущем, освобождая в то же время научную мысль от мистификации в отношении будто бы доказываемой такими опытами непосредственной передачи мыслей на расстоянии от одного лица другому с помощью ли так называемых N-лучей или какой-либо особой психофизической энергии.