XI. У Тестова
В одном еще как нельзя лучше сходились достойные друг друга компаньоны: и Хмуров, и Пузырев любили покушать.
Иван Александрович, всегда, еще с детства, лакомый, за последние годы находил все большее наслаждение за трапезою и начинал уже, несмотря на сравнительную молодость свою, ставить тонко, но обильно сервированный стол на первый план перед всеми иными жизненными наслаждениями.
Бывало, даже и в тяжелые времена он, не задумываясь, жертвовал с трудом добытую красненькую на угощение своей требовательной персоны.
Что касается Ильи Максимовича, то и во всем остальном, а не только в этом одном, он обладал гораздо большею силою воли, нежели приятель и товарищ его по делам Хмуров.
Тем не менее при случае, да когда еще предлагалось покушать на славу не за свой собственный счет, он от приглашения и не думал отказываться.
В коляске Хмурова доехали они до знаменитого и всем известного ресторана.
Теперь Иван Александрович уже не стеснялся открыто показываться с Пузыревым, так как Илья Максимович прилично оделся, правда не у первоклассного портного, а купил все готовое, но экипировка была новенькая и выглядела вполне удовлетворительно.
Приятели сняли свои пальто внизу, в швейцарской, и поднялись во второй этаж. Дверь со стеклами на лестнице точно по волшебству распахнулась перед ними сама, так как ее за шнур снизу потянул предупредительною рукою один из швейцаров, и они прошли мимо кланяющихся буфетчиков и распорядителей в общий зал, где стоял знаменитый Шварцвальдовский оркестрион.
Благообразные половые, в традиционных белых полотняных костюмах, высматривали точно на подбор, и Хмуров невольно подумал, что вид их куда опрятнее фрачных официантов других ресторанов.
Молодцы, сейчас же распознав в особенности в Хмурове, и ранее бывавшем здесь, хороших гостей, почтительно засуетились около избранного ими стола.
– Ну, как ты думаешь? – спросил Иван Александрович, взяв карточку и бегло просматривая ее.
– Заказывай ты, – ответил Пузырев, – а уж если что не так, я переменю.
– Изволь.
Он прочитал всю денную карточку от начала до конца внимательно, передал ее Пузыреву и сам сказал:
– Я бы не прочь сделать таким образом. Водку ты будешь пить, или нельзя ли без водки обойтись?
– Признаться, рюмку или много две не мешало бы по случаю осенней погоды пропустить, – ответил Илья Максимович.
– Хорошо. В таком случае только вот что, – обратился Хмуров к половому, – принеси нам листовочки на смородинных почках и дай нам английской горькой.
– Я хинную люблю, – сказал Пузырев, внимательно следя за распоряжениями товарища.
– И хинная вещь невредная, но тогда английской горькой, пожалуй, и не надо.
– К закуске балычка не прикажете ли, или, может быть, салат оливье? – спросил половой, желая прислужиться, но не попал во вкус.
– Надоел мне твой салат оливье! – ответил ему Хмуров. – Нет, ты вели нам несколько копчушек в духовой шкапчик на сковородочке поставить, да так горяченькие и тащи сюда.
– Слушаю-с.
– Постой, к закуске этого мало, тем более что с ними надо осторожно обращаться, не то на целый день воспоминания будут.
– Семги тогда не позволите ли? Отменная получена-с, – снова предложил половой.
– Нет, а вот что ты сделай: спроси мне на кухне штуки четыре fonds d'artichaux, понимаешь?
– Понимаю-с, одни то есть донушки от артишоков-с изволите приказывать?
– Да, но холодные. К ним одно крутое яйцо, мелко нарубленное, и немножко эстрагону. Подашь масло и уксус, я сам заправлю по моему вкусу.
– Слушаю-с.
– Это что-то новое? – спросил не менее полового удивленный Пузырев.
– Ну, вот увидишь, какая это идеальная закуска к водке, – сказал Хмуров и снова, обращаясь к половому, продолжал свой прерванный заказ: – Другой закуски нам не надо никакой…
– Икорки зернистой тоже не прикажете? – спросил все-таки тот.
– Не прикажу. Слушай меня и не перебивай. На первое ты нам подашь лососину в соусе раковом, и чтобы соусу побольше было… Ты, Илья Максимович, против этого ничего не имеешь?
– Ничего.
– А на второе…
– Дупеля не позволите ли?
– Да оставь ты меня, пожалуйста, со своими советами и слушай, что я тебе говорю…
– Виноват-с…
– Ну вот то-то же и есть. Прикажи главному вашему, старшему повару самому, наблюсти за этим: взять трех крупных сибирских рябчиков, грудки пополам разделить, из черного мяса, печеночек и так далее нарубить, протереть почти как пюре и сделать вроде маленьких котлеточек, немного сладкого мяса, шампиньонов и побольше крупных, толсто нарезанных трюфелей… Все заправить мадерой, но не перебодрить…
– Сальме, стало быть, из рябчиков? – переспросил половой.
– Ну да, сальме из рябчиков, только не забудь, как я люблю: и мясо сладкое, и шампиньоны, и трюфели…
– Салат прикажете?
– Салат? Нет, пожалуй, не надо. Иди, заказывай.
Обращаясь к Пузыреву, на лице которого блуждала улыбка одобрения, он спросил:
– Ты как думаешь?
– Заказано недурно, если так же будет исполнено, то и желать лучшего ничего нельзя. Но вот вопрос: пить что будем? Чем, то есть каким пойлом, ты меня угощать станешь?
– Видишь ли? Красное после рыбы не идет, непременно надо белое…
– Само собою…
– И я не знаю, как ты находишь, а хороший рейнвейн было бы недурно.
– Что же, пожалуй!
– Если бы ты на водке не настаивал, я бы совсем иначе распорядился.
– А например?
– Я предполагал сперва так сделать: хорошего сухого хереску полбутылочки, а именно рюмку, да за зернистой икрой, а вторую за рыбой, потом уже, при сальме из рябчиков, хорошего бургонского…
– Все равно, теперь заказано. Надо вино выбрать заранее. Рейнвейн в лед надо поставить. Терпеть я не могу, когда рейнвейн не достаточно холоден.
– Ну еще бы! – согласился и Хмуров. – Я тут пивал одну марку, отменное винцо, и не из самых дорогих. Помню, что-то около восьми рублей бутылка…
Он стал искать в карточке вин. Половые все с большим почтением готовили приборы и усиленно хлопотали. Обоим гостям хотелось есть, и они поторапливали их. Приказано было подать копчушки раньше, так как заказанные сердцевинки артишоков приходилось подождать. Но вскоре все было подано, и приятели чокнулись сперва листовкою, а потом и хинною. Решено было более двух рюмок не пить, а перейти к вину. Рыба оказалась прекрасною, соус к ней тоже, а в отношении сальме из рябчиков повар превзошел самого себя. Только заказано было слишком много, и Хмуров с Пузыревым всего доесть не могли: достаточно было бы и двух рябчиков.
Между тем бутылка доброго старого рейнвейна была допита до дна, а от вкусной, несколько пикантной еды жажда только увеличивалась.
– А что бы ты сказал, – спросил Хмуров Пузырева, – если бы мы теперь с тобою распили бутылочку шипучки?
– Только не сладкого.
– Изволь.
Хмуров подозвал человека и приказал подать бутылку шампанского полусухого. Но он любил закончить еду по всем правилам и без последнего сладкого блюда ни в обед, ни в ужин обойтись не мог. Он заказал себе пунш глясе, тоже поданный превосходно, так что даже Пузырев, сперва утверждавший, будто все это бабьи капризы, соблазнился и последовал его примеру.
Все время еды приятели мало говорили о делах, а всецело предались испытываемому наслаждению. Но когда шампанское было окончено, когда все со стола прибрали и люди постлали новые, снежной белизны, салфетки, когда наконец был подан кофе и коньяк Мартель, у Хмурова развязался язык.
Порешив раз снова сойтись с Пузыревым и вместе с ним совершить обман для получения из страхового общества солидного куша денег, Иван Александрович стал, так сказать, сам льнуть к прежде отверженному другу, уже вследствие той простой причины, что сознавал в нем неоспоримую силу.
Да и Илья Максимович в самом деле ни на единую минуту не терял перед Хмуровым своего превосходства и держал себя с некоторою гордостью, вызывавшею в более слабой натуре и почтение и откровенность.
Вкусная еда с приличным возлиянием дорогого и неподдельного вина еще более расположили Хмурова к беседе, и за кофеем он вдруг сказал своему другу:
– Я и сам, брат, сознаю, что лучшее в мире все-таки свобода! Разве подобные нам с тобою натуры созданы для тихих радостей семейной жизни? Никогда! Нас манит неизвестность завтрашнего дня и новизна ощущений. Однообразие для нас с тобою равносильно смерти, и я уверен, что ты, как и я, сбежал бы от миллионов, если бы пришлось включить при них свою жизнь в рамки ежедневного семейного порядка и домашнего однообразия. Вот почему я себе простить не могу моей первой женитьбы…
– И вот почему, – добавил насмешливым тоном Пузырев, – ты готов бы был хоть сегодня развестись со своею первою женою и жениться на Мирковой!..
– Не говори, нет, не говори этого! – воскликнул Хмуров. – На Мирковой жениться было бы полезно только с одною целью: подхватить ее денежки да добиться тогда свободы, хотя бы в Америке, где бы то ни было, но свободы…
– Ты увлекаешься.
– Почему это? – спросил Иван Александрович, наливая и себе и компаньону по новой рюмке финьшампани.
– Вспомни только, что ты говорил и о чем мечтал при своей женитьбе на Ольге Аркадьевне!
– Так что ж из этого?
– Из этого следует, что думаешь поступить так, а выходит на деле-то, когда свяжешься с тобою, совсем иначе. Ты ведь и с Ольгою Аркадьевною храбрился да уверял, будто бы все к рукам приберешь, а вместо того сам ей так в руки попался, что она теперь только вот на пороге этого ресторана покажись – и пропала вся твоя веселость.
Хмуров хотел было что-то сказать в объяснение, но Пузырев ему говорить не дал и даже рукою махнул.
– Вот в том-то и дело, – сказал он, – что с бабами совсем не так легко связываться, как многие думают, и найдется немало женщин, которые в обиду себя не дадут…
– Ну, это мы еще посмотрим.
– Да чего смотреть-то? Живой пример налицо, слава Тебе Господи!
– Это кто, Ольга, что ли?
– Хотя бы и Ольга Аркадьевна! Разве я не правду говорю.
– Все от того зависит, как на вопрос смотреть, – сказал Хмуров. – Ольга Аркадьевна, начать с того, никогда никакими миллионами не обладала, а все состояньице ее, когда я на ней женился, равнялось восьмидесяти тысячам…
– Что ж из этого?
– А то, что игра не стоила свеч. Мне просто-напросто даже не стоило рисковать…
– И, однако, ты рискнул!
– Да, по моей собственной глупости и неосмотрительности, – ответил горячо Хмуров. – Но я теперь умнее и уже никак не попадусь…
Пузырев закурил дорогую ароматическую сигару и, помолчав несколько, сказал совсем иным, серьезным голосом:
– Во всяком случае, спекуляции на смерть я не одобряю и в благополучный их исход не верю.
– Я могу тебе назвать примеры, где люди с характером и твердою волею умели провести дело до конца и, даже при всеобщем подозрении, выйти сухими из воды. К тому же и твое страховое дело, что это, скажи мне на милость, как не спекуляции на ту же смерть?
– Извини, пожалуйста, – ответил, снова насмешливо улыбаясь, Пузырев. – Я в данном случае никакого зла не причиняю личности, а напротив, беру субъекта, которого к жизни вернуть невозможно, и всячески стараюсь облегчить его последние дни. Общество же, при своих колоссальных операциях, даже и не почувствует моей ковки на какие-нибудь жалкие шестьдесят тысчонок!
– Ну, эту мораль ты пойди прокурору докажи в случае, если дело не выгорит, и тогда увидишь, что он тебе скажет.
– Типун тебе на язык!
– А я, – продолжал Хмуров, – в моем деле с Мирковой совсем другого опасаюсь.
– А например?
– Я потому не могу с нею привести в исполнение моих широких замыслов, что мне на пути стоит помехою моя первая женитьба, а не будь этого…
– Скажи мне, пожалуйста, одно, но только по чистой совести: Миркова до брака не сблизится с тобою?
– Она считает меня вполне свободным и независимым.
– Это не ответ.
– Напротив, из этого следует, что иначе как на жениха своего она на меня и не смотрит.
– В таком случае, – сказал Пузырев, – мой тебе совет: все порвать и далее этой опасной игры не вести.
– А если я достану бумаги, чтобы с нею обвенчаться, и потом немедленно со свадьбы увезу ее за границу?
– Будь настороже.
– Легко сказать, когда соблазн так велик! – воскликнул Хмуров.
– Отойди от него, пока еще есть время. Ты берешь на себя слишком опасную роль. Двоеженство карается лишением всех прав состояния и ссылкою на поселение в Сибирь. То же, что я тебе предлагаю, безопаснее. Тут и комар носа не подточит…
– Конечно, оно так, – соглашался Хмуров, – только надо взвесить и другую часть вопроса.
– Какую это?
– Ту, что с одной стороны предполагаются миллионы, а с другой – всего тридцать тысяч. Разница заметная!
– Согласен. Но сам ты мне сейчас говорил о твоей ненависти к зависимости. Причем имей в виду, что тридцать тысяч будет не у одного тебя, но и у меня, а вдвоем, с такими деньгами, мы за границею чудес натворим и все карманы опустошим. Слушайся меня: бросай под каким бы то ни было предлогом свою Миркову, не то добра не выйдет…
– Пойми, что этого сделать нельзя! – сказал наконец Хмуров.
– Но почему же?
– Я взял у нее денег.
– Сколько?
– Да сколько бы ни было, это все равно, только отдать я их ей не могу.
– Послушай, скажи мне только одно: сам-то ты понимаешь, какую опасную игру ты с нею ведешь?
– Да как не понять?
– Веришь ты, что со мною можно безнаказанно деньги нажить?
– Ну так что ж?
– В таком случае спасайся. Я берусь все устроить. Такие вещи надо делать безотлагательно.
– Не бежать же мне!
– Нет, именно бежать, и чем скорее, тем лучше! Спроси счет, поедем к тебе, и я тебе все разъясню.