Глава XVI
Между тем как в Москве все стихало и таилось в каком-то болезненном ожидании, в селе Коломенском проявились необычные движение и деятельность. Давно Коломенское не видало у себя таких многочисленных гостей и притом таких беспокойных. Не успевал первый поезд разгрузиться, как следует домовитым хозяевам, не успевала пыль улечься по старым местам, как новая поднималась в безветренном воздухе и новый поезд подходил к селу, а за этим поездом еще и еще… Кончились поезда, стали наезжать отдельные экипажи.
Шум, беготня, смех и ругань на царском дворе неумолчные; то ногу кому-нибудь прихватит колесом, то какой-нибудь ловкий парень изловчится ущипнуть бойкую сенную девушку на бегу, и каждый пользуется неурядицей для своего личного дела.
Наконец разгруженные экипажи задвинуты на задний двор, лошади пущены на подножный корм. Казалось, можно было бы человеку и угомониться, сходить в приготовленную баньку, покушать поплотнее на живительном деревенском воздухе и заснуть сном безмятежного праведника – так нет… Несонливые гости наехали. Гонцы верхами засновали по дороге, тот в Москву, этот из Москвы – и конца и счета им нет.
Мало-помалу все-таки стало поутихать, и день Нового года прошел благополучно, а на другой день – новая перемена.
На рассвете второго сентября подъехал к Коломенскому дворцу преданный царевне стрелецкий полковник Акинфий Данилов. Сойдя с лошади и подойдя к запертым еще воротам, он при свете пробивающегося дня приметил прибитую к полотну ворот бумажку.
«Ба, что это? Не приказ ли какой приезжающим, – подумал он и, осторожно сняв бумажку, с трудом прочитал крупно начерченные знаки: „Вручить царевне Софье Алексеевне”.– Странное письмо, а все-таки нужно передать государыне», – решил он, спрятав письмо в карман. Затем он постучал в ворота.
– Что, государыня царевна еще не изволила встать? – спросил он, входя во внутренний двор, привратника, лениво затворявшего за ним ворота.
– А вон видишь отворенное окно-то? Это в ее опочивальне. Видно, уж изволила встать.
– Так скажи кому-нибудь доложить государыне о приезде из Москвы стрелецкого полковника.
Привратник направился к дворцу.
Вскоре из внутренних покоев вышел ближний стряпчий царевны и, подойдя к приехавшему, с неласковостью и видимым оттенком подозрительности допросил:
– Кого тебе нужно, честной господин?
– К государыне приехал, к царевне Софье Алексеевне, – отвечал приехавший.
– А как обзывать тебя?
– Акинфий Данилов.
– А званья какого и откуда?
– Стрелецкий полковник – из Москвы.
– А с каким умыслом?
– Про то буду докладывать государыне, а не тебе, – с досадой уже ответил полковник.
– Ну иди за мной. Государыня сама изволила тебя видеть в окошко и приказала привести к себе, да опасливо…
Царевна действительно не только встала, но уж успела сделать свой утренний туалет и помолиться Богу. Теперь она у окна читала книгу.
– Здравствуй, мой верный Данилов, – приветливо начала она вошедшему, благосклонно протягивая руку, которую тот поцеловал. – Когда из Москвы и каких вестей привез?
– Выехал я, государыня, ночью тайком от стрельцов других полков и вестей особливых с собой не привез.
– Когда Стремянной полк придет сюда?
– Не ведаю, государыня, а слышал я, будто князь назначает его к походу в Киев.
– Да, он мне писал об этом, но я приказала переменить и назначить к походу другой полк, – с раздражением стала говорить правительница, и снова на лбу ее образовалась знакомая складка. – На молебствии вчера ничего не случилось?
– Ничего, государыня, говорили, правда, стрельцы из раскольников против патриарха непригожие слова, да пустое.
– Как осмелились при князе? И он дозволил… не остановил их?
– Князя Ивана Андреича на молебне не бывало.
– Как не бывало, когда я ему именно приказывала быть?
– Князь весь день вчера пробыл дома, может, по болезни… а на молебне вместо его был окольничий Хлопов.
– А… – протянула правительница.
– Вести-то для тебя, царевна, я подобрал на дороге. Вот сейчас снял с дворцовых ворот письмо к тебе, – сказал полковник, вынимая из кармана письмо и подавая его царевне.
Софья Алексеевна взяла письмо и стала читать; по мере продолжения чтения лицо ее становилось беспокойней и мрачней.
Письмо заключало в себе донос на князя11.
– Хорошо, полковник, – сказала правительница, кончив читать, – спасибо за преданность, поверь – не забуду. Оставайся здесь при нас… нам нужны теперь преданные слуги. Поди отдохни покуда да скажи, чтоб позвали ко мне Ивана Михайловича да Василья Васильевича.
Через несколько минут тот и другой были в приемной.
– Сейчас был у меня стрелецкий полковник Акинфий Данилов, приехавший сюда из Москвы ночью похоронком, и привез нехорошие вести. Верного мне Стремянного полка, несмотря на мое вторичное приказание, князь не присылает до сих пор и не знаю – пришлет ли когда-нибудь. Потом приказывала я князю непременно самому лично быть на молебне в день Нового года, а он опять ослушался въявь, на молебне не был, оставил нашего святейшего патриарха выносить оскорбления от раскольников стрельцов. И, наконец, вот я получила известительное письмо о злоумышленных делах Ивана Хованского, как изменника явного. Прочтите и скажите, как поступить.
Правительница передала письмо Василью Васильевичу, но тот отклонился:
– Пускай прежде, государыня, прочтет Иван Михайлыч, он постарше меня.
Боярин стал читать, а мягкий, но внимательный взгляд князя не уставал следить за выражением лица читавшего. Это выражение читавшего ясно высказывало удивление и негодование, но странное дело, глаза боярина не следили за каждой буквой, что можно было бы ожидать от небойкого грамотея, а скользили по письму, как будто по давно знакомому полю.
Прочитав донос, боярин передал его князю. Этот, напротив, читал не торопясь и не волнуясь – только углы губ его передергивало от сдержанного движения.
– Что, мои верные, ближние, посоветуете? – спросила правительница.
Первым начал говорить Милославский:
– Я давно говорил тебе, царевна, давно предупреждал о злых умыслах Хованского, писал к тебе не раз из деревни, наконец приехал сам лично рассказать, что мне передавали за тайну верные мои люди из стрельцов, а вот теперь и письмо… Верно и Василий Васильевич тоже…
– Ну, положим, письмо-то ровно ничего не показывает, – спокойно отозвался князь.
– Как? Разве не читал, князь… – с жаром заговорил Милославский.
– Читал, боярин, да не признаю в нем важности. Первое – оно пашквиль, а пашквилям, по-моему, веры иметь не должно, второе – ничего не мешало доносчикам явиться самим к царевне, бояться им нечего, третье – по характеру князь не способен на исполнение такого дела, четвертое – об таких умыслах не говорят на площадях или, что все едино, с десятками лиц, в верности которых не убеждены. Правда, нанимают убийц, но когда верность их обеспечена. Нет, не подметным письмам верить, а нужно, боярин, в душу человека заглянуть, да так заглянуть, чтоб порошинки не осталось утайной… Да что мне тебе рассказывать, боярин, ты сам лучше меня знаешь, – заключил князь, улыбаясь и как-то двусмысленно глядя на Милославского.
Во все время Софья Алексеевна с любовью смотрела на князя.
«Вот таким-то я и люблю тебя, мой милый, – думала она. – Выше ты их всех по разуму, и далеко они отстали от тебя… А то иной раз таким покажешься двуличневым да трусливым, так бы и отвернулась от тебя…»
– Так, по-твоему, князь, – между тем говорил Иван Михайлович, горячась и с покрасневшими глазами, – царевне нужно добровольно протянуть шею и ждать, когда голову снимут…
– Ты не понял меня, боярин, – спокойно отвечал Голицын. – Я говорил только о подметном письме, а что до безопасности, так я уж докладывал государыне о мерах…
– Какие ж меры, князь?
– Долго говорить об этом, боярин, теперь не время, – уклончиво отозвался князь.
– Видишь в чем дело, Иван Михайлович, если б дерзость Хованского превысила пределы моего терпения и сделалась бы опасной, так я задумала устранить его от стрельцов, а для своей безопасности призвать к себе земское ополчение.
– Хорошо, царевна, да невозможно, – заметил Милославский.
– Отчего ж, боярин, невозможно?
– Да оттого, что по князе все стрельцы встанут грудью, а земская рать собирается медленно.
– И то и другое – не помеха. Князь Иван Андреич может сам приехать сюда ко мне – за это я берусь, – а земское ополчение из ближних мест может собраться скоро, особенно если на сборных местах будут наблюдать и торопить мои гонцы. Готовы ли у тебя окружные грамоты, Василий Васильевич?
– Давно готовы, еще в Москве, – отвечал Голицын, вынимая из кармана сверток. – Не изволишь ли прислушать.
И обычным своим мягким, ровным голосом князь прочитал воззвание правительницы о крамолах стрельцов по подстрекательствам Хованского избивших столько бояр. «Спешите, – говорилось в заключение, – всегда верные защитники престола, к нам на помощь; мы сами поведем вас к Москве, чтобы смирить бунтующее войско, наказать мятежного подданного, очистить царствующий град Москву от воров и изменников и отомстить неповинную кровь».
«Так вот оно что, – думал Милославский во время чтения Голицына, – здесь все уже покончено, все устроено, и я опять лишней спицей. Так-то вот всегда со мной. Сначала Артамон, ворог мой, мешал, стер его… вот, думал, буду властвовать, а вышло не так… на нос сел мой же подручник Хованский. Хлопочу спихнуть этого, скачу сюда, подвожу ловко, а на деле опять ни при чем… место занято. Нет… верно, опять укрыться в своем углу да забавиться домашней ягодкой».
– Не нужно ли, Василий Васильич, – говорила Софья Алексеевна, – прибавить в грамоте об умысле Хованского извести весь царский род и сесть самому на Московском государстве?
– Не нужно, государыня, будет совсем лишнее. Зачем понапрасну тешить досужих вымышленников, – отвечал князь, лукаво и искоса поглядев на Милославского. – Из этого не стоит составлять новые грамоты.
– Еще одно слово, Василий Васильевич, не находишь ли ты Коломенское опасным? Не переехать ли нам в другое место?
– Да, государыня, не мешает, – отвечал Голицын. – От Москвы недалеко, а борониться здесь негде и нечем. Предложил бы я переехать в Саввин-Сторожевский монастырь. Там хоть ветхие, да все-таки стены, и можно отсидеться хоть некоторое время до ополчения.
– И ты то же думаешь, Иван Михайлыч?
– Да, государыня, и я то же думаю, – подтвердил Милославский, почти бессознательно.
– Так чем скорее, тем лучше. Прикажи, Василий Васильич, сбираться в Саввин.
Голицын вышел. Стал прощаться и боярин Милославский.
– Ты куда, боярин?
– Думаю, государыня, отправиться в вотчины. Уволь. Здесь-то, я вижу, ни к чему не пригоден.
– Полно, Иван Михайлыч, я не отпущу тебя. Кому же, как не тебе, делить со мной опасное время? – сказала царевна с той улыбкой, которая так притягивала к ней и которая так редко в последнее время появлялась у ней. – А теперь прощай. Иду собираться в дорогу. Сбирайся и ты со мной, Иван Михайлыч.
И снова колымаги вывозились на передний двор, и снова начались та же суетня, те же хлопоты, то же ворчанье старых и заигрывание молодиц. Ближайшая постельница царевны лично присматривала за укладкой и торопила. Различного рода и вида сундуки и сундучки, ларцы и ларчики, узлы и мешки быстро прятались внутри колымаг. Наконец экипажи подвезли к крыльцу, и все царское семейство и ближние люди разместились на мягких подушках и перинах, наложенных чуть не до верха. Поезд тронулся и длинной вереницей потянулся по дороге в Саввин монастырь.
Снова опустело Коломенское с своей немногочисленной дворцовой прислугой. За воротами стоял старый привратник и долго следил за удалявшимся поездом, прикрыв прищуренные глазки ладонью от лучей западавшего солнца, бивших ему прямо в глаза.
– Слава тебе, Господи, милосердному Создателю нашему, уехала с своей бесовской прелестью. Измаялся день-деньской. Пойти отдохнуть маленько. – И, перекрестившись двуперстным знамением, поплелся старик в свою каморку.
