XI
После погребения героев-покчинцев, убитых в схватке с вогулами, игумен Иоанно-Богословского монастыря, совершавший заупокойную службу, привернул к князю Микалу, считая своею обязанностью посетить старшего владетеля Перми Великой.
Это было на третий день после отбития приступа Асыки, бежавшего от Покчи в такой момент, когда победа уже клонилась на его сторону…
Игумен был маленький юркий старичок, любивший поесть и выпить, но зато внешне строго исполнявший монастырский устав, отличавшийся, впрочем, большими вольностями по сравнению с русскими монастырями того времени.
– Буди здрав, князь высокий! – приветствовал он хозяина, ставя в уголок свой посох. – Не горюй, что многих слуг лишился ты в одночасье… На то, значит, воля Божия!
– Плохи наши дела, отец Максим! – отозвался Микал, пасмурно поглядев на монаха. – Приходится поневоле горевать… Не сегодня завтра Москва на нас насядет…
– Да ведь Москва православная страна, не так ли?
– Православная.
– И свет Христов от Москвы сюда пришел, так?
– Стало быть, от Москвы… ежели уж так ты толкуешь…
– Не я толкую, князь высокий, а дело за себя говорит, – мягко возразил игумен. – А коли уж Москва православная страна, а пермяне православные же люди, стало быть, нет нужды тебе тосковать-горевать о чем не следует… И с новгородцами хороводиться не надо тебе…
– Не пойму я тебя, отец Максим. Отчего ж не хороводиться мне с новгородцами? И разве радостно мне будет, если Москва над нами власть заберет?
Игумен тряхнул космами своих седых волос и сказал:
– Вестимо, не радостно тебе, князь, чего говорить! Но ежели Москва придет в места здешние, невмоготу будет бороться с ней… И новгородцы не помогут тебе… Да и зачем тебе Москве супротивничать? Москвитяне ведь православные люди, пермяне православные тож… Не лучше ли миром дело кончить? Потому как нельзя против рожна переть… не по силам твоим, князь высокий…
– А ты уж сочел наши силы! – вспыхнул Микал, раздраженный словами игумена. – Да, может, ошибаешься ты… Никогда мы Москве не поддадимся! Пускай она силой нас возьмет, а силою брать нас трудненько ведь?..
– А как же Христово учение?.. Москвитяне ведь братья наши во Христе, ибо вера единая у нас…
– Вера к Москве нас не привязывает! Не хотим мы знать Ивана Московского!.. А тебе стыдно такие слова говорить, на сдачу Москве нас склонять!.. Не по сердцу нам владычество московское! Не надоела еще нам волюшка вольная!..
Игумен сидел как убитый, испуганно поглядывая на Микала, рассердившегося на него за совет покончить миром дело с Москвою. Поодаль от него стоял Ладмер, сочувственно кивая головой племяннику, громившему чердынского чернеца. Князя Мате и Арбузьева уже не было в Покче: первый из них уехал в Изкар, а второй отправился в Малый Новгород, куда за ним последовали почти все его сотоварищи. Таким образом, Ладмер являлся единственным свидетелем разговора Микала с отцом Максимом, настроившим против себя покчинского князя.
– Виноват, князь высокий! – наконец промолвил игумен, поднимаясь с места и отвешивая поклон Микалу. – Неладно я слово сказал… Не хотел я к миру тебя склонять, ежели твоей воли на то не было. Только ведь вера у нас одна с москвитянами…
– Оттого-то они и пошли на нас, что одной мы веры с ними! – вставил Ладмер, искоса поглядев на игумена. – У москвитян ведь совести мало, почти нет совсем… Окрестили они нас в свою веру, попов да монахов к нам послали, а теперь сами идут нас покорять под руку Ивана Московского, как души наши Богу христианскому покорили…
– За обиду купцов своих вступились они… – начал было отец Максим, но Ладмер не дал ему говорить и продолжал злорадствующим голосом:
– Москвитяне – лукавые люди! Сперва они попов да монахов посылают, а потом войско за попами да монахами приходит якобы по причине какой, а по правде сказать, того ради, чтобы новокрещеных под Москву забирать, ибо кто крестился от попов московских, тот должен Москве поддаваться…
– Ложь это, напраслину говоришь ты, князь… – забормотал опять игумен, набравшись смелости, но тут его перебил сам Микал, крикнувший:
– Правду, правду дядя сказал! Вся беда от новой веры идет!.. Предала нас вера христианская в руки московские!..
И забыл тут владетель Перми Великой, что недавно еще умилялся он подвигу отца Ивана и убежденно думал о том, что христианский Бог избавил Покчу от разорения вогулами, несомненно взявшими бы городок, если бы не геройство местного священника. Впечатление чудесного дела попа как ветром выдуло из его головы, вместо того ему часто приходило на ум ехидное словцо Арбузьева, что попов да монахов в Пермь Великую епископ зырянский поставляет, который за Москву горой стоит… ну, и попы с монахами также… Следовательно, духовные лица являлись людьми неблагонадежными, это он знал теперь достоверно… И старый Ладмер, всегда не ладивший с игуменом, мог теперь торжествовать победу над последним, достигнутую с такою легкостью… А Микал продолжал кричать резким угрожающим голосом:
– Не хочу я мириться с Москвой! Не поклонюсь я Ивану Московскому!.. Напрасно ты, монах, смущаешь меня! Не боюсь я воинства московского!.. А вера христианская губит нас… повергает нас в несчастия великие!.. Не хуже мы жили в старой вере…
– Прости меня, князь высокий! – взмолился отец Максим, не обладавший твердостью души покойного попа Ивана, чтобы смело поднять голос в защиту православной веры. – Не хотел я смущать тебя… Не подобает мне ближних смущать…
– Все вы обманом живете! – не унимался Микал, сам не сознавая того, что говорит, – до того разгорячили его неосторожные слова игумена о непротивлении Москве. – На Москву вы уповаете, вижу я!.. Недаром же заступились вы за купцов московских, коих из Чердына мы прогнали. А потом на дорогу кормы им дали, и одежду, и обувь, и прочее все, что полагается… А из-за них-то ведь нынче и заваруха пошла…
– А еще я скажу тебе, князь высокий… – начал было Ладмер, видимо готовясь обратить внимание Микала на какое-то обстоятельство, неблагоприятное для Максима. Но тут Микал остановил его возгласом:
– Постой-ка, постой! Кажись, под окном кричит кто-то… и громко, безумно кричит… Не стряслась ли беда какая?
И он подбежал к окну, открытому по случаю теплого времени.
В воздухе пронесся отчаянный вопль, раздавшийся на дворе княжеского дома.
– Москва идет! Москва! – кричали наперебой два голоса, хрипло выговаривая слова. – На Черной реке мы видели!.. Пустите нас к князю высокому!.. Дома ли князь высокий?..
Микал отшатнулся от окна, потрясенный ужасною новостью. Лицо его побледнело как полотно, задергавшись от внутреннего волнения, руки и ноги задрожали, по коже пробежал мороз, проникнувший до самого сердца… Известие поразило его как громом. Туча была уже над головою… Приближалась страшная минута – минута борьбы с Москвою, известною своими отважными ратниками. А у них, пермян, какие воины? Эх, кабы новгородцев поболее было!..
«Но все-таки поборемся мы!» – подумал Микал и, оправившись от первого испуга, которого он уже стыдился перед Ладмером и игуменом, приказал ввести нежданных вестников, кричавших во весь голос о появлении врага на Черной реке.
На пороге показались два человека в грязных изодранных одеждах, казавшихся сплошными лохмотьями, с босыми окровавленными ногами, истерзанными при ходьбе по лесным тропинкам. Волосы на головах у них были всклокочены, лица опухли и изобиловали глубокими царапинами, полученными, вероятно, при быстром беге по девственной целине пермских лесов; в глазах застыло выражение тупого испуга, придававшего им вид загнанных зайцев.
– Где москвитяне? – взволнованно спросил их Микал, порывисто вскакивая с места навстречу вошедшим.
– Буди здрав, князь высокий!.. – начали было отвешивать те поклоны, считая первым долгом приветствовать своего повелителя, но последнему было не до приветствий.
– Ладно, здоров я довольно!.. – отмахнулся он, нетерпеливо топчась на месте. – Такое ли время теперь… О пустяках ли толковать вам подобает?.. Говорите, где москвитяне?
– На Черной реке мы их видели… Плоты они строить принялися… Оттуда мы сюда прибегли… прямиком по лесу бежали…
– Как вы увидели их? Говорите-ка все по порядку. Да смотрите, правду говорите, не путайте.
И Микал впился глазами в вестников, ожидая их подробного рассказа.
Один из них начал говорить:
– Были мы на Черной реке с товарищами, рыбу в верховьях ловили да за лесной тропой глядели, по которой в Старую Пермь ходят. А до нас уж слух дошел, что, пожалуй, врага поджидать надо, ибо в Чердыне торговые люди московские обиду от народа получили за великое нахальство свое… А москвитяне ведь обид не прощают, хоть сами-то всех обижают, кого только могут, вестимо… Так вот, князь высокий, ловим мы рыбу на Черной реке, ловим да за тропой поглядываем, чтоб, значит, никого не пропущать без ведома своего. Только вдруг слышим мы раз далече в лесу и шум, и крик, и стукотню топоров, и трубу воинскую, а это нас так по сердцу и ударило… «Ну, – думаем мы, – не иначе как Москва идет! Надо, мол, ноги уносить скорее, пока враг не заметил нас!..» Одначе одумались мы, остановились, умишком своим пораскинули. Дело-то, мол, неладно у нас выйдет. Нельзя же, мол, сразу бежать, москвитян в лицо не повидавши. А повидать-то, мол, их да порассказать о том твоей милости княжьей – вот, мол, служба наша главная… И схоронились мы на сем берегу Черной реки, лодки свои в кусты позапрятали, сами под дерево подлезли, сидим, ждем. А с того берегу уж гул идет, надвигается сила неисчислимая, воронье над лесом поднялось, кружится да каркает на свою голову… «Эх, – думаем мы, – не попасть бы нам в руки московские!..» А они, москвитяне-то, в ту пору к реке подходить начали, оружьем на солнце поблескивают, топорами по деревьям постукивают, лошадей в поводу ведут, а на лошадях вьюки лежат, а во вьюках этих много кой-чего понавязано… Ну, подошли они к берегу, видим мы: впрямь москвитяне! Люди такие здоровые, молодцы на подбор один к другому, весело промеж собой перекликаются, а впереди старик едет на лошади, а на старике шапка железная позолоченная, а одежда из сукна цвета алого. Полагать надо, воевода ихний… Ладно, подошли они к берегу, а сзади еще много людей слышно, позаполнили они лес, может, не на один чемкос31 во все стороны, нас даже оторопь взяла… Но все же сидим мы под деревом, смотрим, ожидаем, что дальше будет. А они, как подошли только к берегу, принялись деревья рубить да на воду спускать: плоты строить, вишь, задумали, чтоб с лошадьми на Каму сплыть. А у нас лодки под берегом были, нельзя днем в путь пуститься: москвитяне увидеть нас могли. Порешили мы ночи дождаться. Только вдруг, на горе наше, переправились на двух бревнах пятеро москвитян на нашу сторону да прямо на нас угодили… Закричали, побежали они на нас, стрелы в нас стали пускать, оружьем над головами замахали… Такого они страху на нас нагнали, что не помним мы, как оттуда убраться успели! Еле живы ушли. Прямиком по лесу ломились, целых четыре дня в пути были, пока до Покчи не добрались… Ой, плохо наше дело, князь высокий! – заключил рассказчик и безнадежно махнул рукой, выражая этим свое полное отчаяние.
– Тяжело придется стране нашей, князь высокий, – добавил другой, шумно вздыхая всею грудью. – Москвитян немало идет… да и ратники они не нашим чета!..
– Так, так!.. – протянул Микал, выслушав нерадостных вестников. – На Черной реке москвитяне? А это недалеко от нас… Надо нам к встрече готовиться… надо нам гонцов рассылать во все стороны, чтобы народ за оружие брался… Не помогла, не спасла нас и вера христианская спасительная! – бросил он игумену, растерянно глядевшему на него. – Напрасно мы верили вам, попам да монахам!..
– Не виноваты мы, князь высокий… не виновата вера христианская… – забормотал было отец Максим, но Микал уже не слушал его, закричав во весь голос в открытые двери:
– Воеводу Бурмата послать ко мне! И всех десятников собрать на двор, которые дома найдутся! Скажите, что Москва идет, на Черной реке уж стоит! Нельзя мешкать ни часу!..
Из окна видно было, как побежали в разные стороны слуги и прислужницы княжеские, испуганно взмахивая руками и сообщая встречным о страшной новости, от которой у многих кровь в жилах леденела…
Действительно, дело выходило нешуточное. Беда была. Река Черная находилась к западу от Покчи, составляя один из многочисленных притоков Камы, протекавшей в тридцати верстах от резиденции князя Микала. По Черной московская рать могла спуститься на Каму, там выйти на берег и не далее как через неделю подступить к Покче или Чердыну, смотря по тому, какое направление возьмет русский воевода, идущий покорять Пермь Великую. Конечно, москвитяне имели основание пробраться и к Изкару, где укрепления были довольно неприступные, благодаря чему их выгоднее было брать со свежими силами, но, в общем, ничего утвердительного о действиях неприятеля предположить было нельзя, так что для князя Микала оставался только один исход – это разослать сторожевые партии во все стороны, чтобы «не прозевать, не проспать пришествие вражеское».
Он так и сделал. Бурмат получил от него приказание немедленно рассыпать цепь разведчиков по окрестным лесам, вплоть до реки Черной и Камы, откуда наступали москвитяне. Десятникам было строго внушено, чтобы все здоровые люди их отрядов никуда не отлучались из дому, где они должны были находиться в полной готовности к бою по первому знаку со стороны князя или воеводы. В лесу, в разных местах, решено было устроить засеки и засады, в дополнение к существующим раньше, чем думали задержать быстроту вражеского движения.
Кроме того, следом за уехавшим князем Мате поскакал гонец с уведомлением о появлении москвитян на рубеже пермской земли, причем князь Микал просил Мате принять все меры для того, чтобы уловить приближение неприятеля и достойно встретить его, если он подойдет к Изкару. Затем посланы были весточки в Урос, к начальствующему там воеводе Зырану, и в Малый Новгород к ушедшему туда Арбузьеву с товарищами, а кстати и к самим обывателям русского городка, на помощь которых возлагались большие надежды.
– А в Чердыне я поуправлюсь с воеводой своим Мычкыном, – сказал Ладмер, предупреждая слова племянника об обороне главного города Перми Великой, каким по тому времени считался Чердын. – И ратников всех мы соберем, и крепче от недругов запремся. Не бойся за нас, князь дорогой. Не устрашимся мы воинства московского…
– Теперь уже поздно страшиться… – понурился Микал, повесив на грудь свою голову, но потом он вдруг ободрился и крикнул:
– Да нет, не поддадимся мы Москве! Не устрашимся мы воинства московского! Верно ты, дядя, сказал! Будь что будет! Ежели и умирать придется, так умрем хоть на воле своей, а не в темницах Ивана Московского! А вольная смерть ведь как-никак лучше жизни подневольной! Это хоть кто скажет…
– Да, да! – затряс своей бородой Ладмер. – Не отдадимся мы живыми Москве! Пусть она страна православная… Но мы не желаем православными быть! Губит нас вера православная… Губит! Губит! Лучше бы Войпеля нам вспомнить…
– Войпеля? Да, Войпеля! Это ты правду, дядя, сказал. Что же, можно и Войпеля… Авось полегче нам будет немножко…
Микал не отдавал отчета в своих словах, сказанных им в пылу раздражения на Москву, являвшуюся гнездом православия. Отец Иван был забыт… Игумен Максим сидел как приговоренный к смерти, но при последних словах Микала все существо его содрогнулось. Ужас объял его душу. Неужели дело дошло до того, что Пермь Великая может вернуться в язычество? И вдруг сильное благородное чувство христианской доблести охватило обыкновенно покладистого, привязанного к земным удовольствиям монаха. Он встал с места и воскликнул негодующим голосом:
– Ой же вы, люди малодушные! Не много ли вы просите, чтобы одни милости сыпались на ваши головы? Заслужили ли вы милости подобные? А теперь, при первой беде, к Войпелю взоры обращаете? Что же, воля ваша, вестимо… Не могу я препятствовать вам… Только попомните слово мое вещее: покарает вас Бог Истинный, ой как покарает! А тебя, старик злобный, пуще других! – указал он на Ладмера и, взяв посох, медленно вышел из горницы.
Князья не задерживали его.
