XXXVIII
Уж было темно, когда Лукашка вышел на улицу. Осенняя ночь была свежа и безветренна. Полный золотой месяц выплывал из-за черных раин, поднимавшихся на одной стороне площади. Из труб избушек шел дым и, сливаясь с туманом, стлался над станицею. В окнах кое-где светились огни. Запах кизяка, чапры и тумана был разлит в воздухе. Говор, смех, песни и щелканье семечек звучали так же смешанно, но отчетливее, чем днем. Белые платки и папахи кучками виднелись в темноте около заборов и домов.
На площади, против отворенной и освещенной двери лавки, чернеется и белеется толпа казаков и девок и слышатся громкие песни, смех и говор. Схватившись рука с рукой, девки кружатся, плавно выступая по пыльной площади. Худощавая и самая некрасивая из девок запевает:
Старухи стоят около, прислушиваясь к песням. Мальчишки и девчонки бегают кругом в темноте, догоняя друг друга. Казаки стоят кругом, затрагивая проходящих девок, изредка разрывая хоровод и входя в него. По темную сторону двери стоят Белецкий и Оленин в черкесках и папахах и не казачьим говором, не громко, но слышно, разговаривают между собой, чувствуя, что обращают на себя внимание. Рядом в хороводе ходят толстенькая Устенька в красном бешмете и величавая фигура Марьяны в новой рубахе и бешмете. Оленин с Белецким разговаривают о том, как бы им отбить от хоровода Марьянку с Устенькой. Белецкий думал, что Оленин хотел только повеселиться, а Оленин ждал решения своей участи. Он во что бы то ни стало хотел нынче же видеть Марьяну одну, сказать ей все и спросить ее, может ли и хочет ли она быть его женою. Несмотря на то, что вопрос этот давно был решен для него отрицательно, он надеялся, что будет в силах рассказать ей все, что чувствует, и что она поймет его.
– Что вы мне раньше не сказали, – говорил Белецкий, – я бы вам устроил через Устеньку. Вы такой странный!
– Что делать? Когда-нибудь, очень скоро, я вам все скажу. Теперь только, ради бога, устройте, чтоб она пришла к Устеньке.
– Хорошо. Это легко… Что же, ты парню белому достанешься, Марьянка, а? а не Лукашке? – сказал Белецкий, для приличия обращаясь сначала к Марьянке; и, не дождавшись ответа, он подошел к Устеньке и начал просить ее привести с собою Марьянку. Не успел он договорить, как запевала заиграла другую песню, и девки потянули друг дружку. Они пели:
Лукашка с Назаркой, разорвав хоровод, пошли ходить между девками. Лукашка подтягивал резким подголоском, размахивая руками, ходил посередине хоровода.
– Что же, выходи какая! – проговорил он.
Девки толкали Марьянку; она не хотела выйти. Из-за песни слышался тонкий смех, удары, поцелуи, шепот.
Проходя мимо Оленина, Лукашка ласково кивнул ему головой.
– Митрий Андреич! И ты пришел посмотреть? – сказал он.
– Да, – решительно и сухо отвечал Оленин.
Белецкий наклонился на ухо Устеньке и сказал ей что-то. Она хотела ответить, но не успела и, проходя во второй раз, сказала:
– Хорошо, придем.
– И Марьяна тоже?
Оленин нагнулся к Марьяне.
– Придешь? Пожалуйста, хоть на минуту. Мне нужно поговорить с тобой.
– Девки пойдут, и я приду.
– Скажешь мне, что я просил? – спросил он опять, нагибаясь к ней. – Ты нынче весела.
Она уж уходила от него. Он пошел за ней.
– Скажешь?
– Чего сказать?
– Чего я третьего дня спрашивал, – сказал Оленин, нагибаясь к ее уху. – Пойдешь за меня?
Марьяна подумала.
– Скажу, – ответила она, – нынче скажу.
И в темноте глаза ее весело и ласково блеснули на молодого человека.
Он все шел за ней. Ему радостно было наклониться к ней поближе.
Но Лукашка, продолжая петь, дернул ее сильно за руку и вырвал из хоровода на середину. Оленин, успев только проговорить: «Приходи же к Устеньке», – отошел к своему товарищу. Песня кончилась. Лукашка обтер губы, Марьянка тоже, и они поцеловались. «Нет, раз пяток», – говорил Лукашка. Говор, смех, беготня заменили плавное движение и плавные звуки. Лукашка, который казался уже сильно выпивши, стал оделять девок закусками.
– На всех жертвую, – говорил он с гордым комически-трогательным самодовольством. – А кто к солдатам гулять, выходи из хоровода вон, – прибавил он вдруг, злобно глянув на Оленина.
Девки хватали у него закуски и, смеясь, отбивали друг у друга. Белецкий и Оленин отошли к стороне.
Лукашка, как бы стыдясь своей щедрости, сняв папаху и отирая лоб рукавом, подошел к Марьянке и Устеньке.
– Али ты, моя милая, мною чванишься? – повторил он слова песни, которую только что пели, и, обращаясь к Марьянке, – мною чванишься? – еще повторил он сердито. – Пойдешь замуж, будешь плакать от меня, – прибавил он, обнимая вместе Устеньку и Марьяну.
Устенька вырвалась и, размахнувшись, ударила его по спине так, что руку себе ушибла.
– Что ж, станете еще водить? – спросил он.
– Как девки хотят, – отвечала Устенька, – а я домой пойду, и Марьянка хотела к нам прийти.
Казак, продолжая обнимать Марьяну, отвел ее от толпы к темному углу дома.
– Не ходи, Машенька, – сказал он, – последний раз погуляем. Иди домой, я к тебе приду.
– Чего мне дома делать? На то праздник, чтоб гулять. К Устеньке пойду, – сказала Марьяна.
– Ведь все равно женюсь.
– Ладно, – сказала Марьяна, – там видно будет.
– Что ж, пойдешь? – строго сказал Лукашка и, прижав ее к себе, поцеловал в щеку.
– Ну, брось! Что пристал? – И Марьяна, вырвавшись, отошла от него.
– Эх, девка!.. Худо будет, – укоризненно сказал Лукашка, остановившись и качая головой. – Будешь плакать от меня, – и, отвернувшись от нее, крикнул на девок: – Играй, что ль!
Марьяну как будто испугало и рассердило то, что он сказал. Она остановилась.
– Что худо будет?
– А то.
– А что?
– А то, что с постояльцем-солдатом гуляешь, за то и меня разлюбила.
– Захотела, разлюбила. Ты мне не отец, не мать. Чего хочешь? Кого захочу, того и люблю.
– Так, так! – сказал Лукашка. – Помни ж! – Он подошел к лавке. – Девки! – крикнул он, – что стали? Еще хоровод играйте. Назарка! беги, чихиря неси.
– Что ж, придут они? – спрашивал Оленин у Белецкого.
– Сейчас придут, – отвечал Белецкий. – Пойдемте, надо приготовить бал.