Утро выдалось погожим, солнечным. Апрельское тепло подъедало с грядок последние ломти снега, жирно поблёскивал огородный чернозём, напитавшийся талыми водами и первыми дождями. По уставу, садоводческому товариществу «Сибирская Ривьера» полагалась охрана, но сторожка давно пустовала. Никто из дачников, заглянувших накануне проведать свои владения, не остался на ночлег, и у небывалого события, приключившегося в посёлке в этот ранний час, не оказалось свидетелей.
В ясном воздухе из ниоткуда возник пылевой вихрь, заревел, заклубился и, вдруг разом потеряв силу, опал наземь белёсой кляксой. В центре кляксы обнаружился человек. Он переминался с ноги на ногу, отряхивая с себя бледно-серый налёт, и одежда под его пальцами на глазах менялась: плащ сизого бархата превратился в светлый тренчкот, долгополый сюртук и панталоны – в элегантный костюм-двойку.
Человек выбрался на дорожку между дачными домиками, с неё – на шоссе, потопал ногами, оббивая грязь с остроносых штиблет, пригладил мягкие каштановые кудряшки надо лбом с изрядными залысинами и двинулся в направлении города.
***
От редакционного «форда» до калитки было шагов десять, но двухметровый Лёша одолел это расстояние в три прыжка, точно попадая кроссовками на утоптанные островки среди влажного месива. Штатив на плече, в руке сумка с камерой, всё тяжеленное, а ему хоть бы хны. Марина козочкой скакала следом, прижимая к груди блокнот и микрофон с кое-как смотанным проводом, – с носка на носок, чтобы каблуки-шпильки не увязли в мягкой, прожорливой, будто трясина, почве. Надо было ботильоны на танкетке надеть. Знала же, куда ехала!
Деревушка Сорная тонула в весенней хляби, тоске и запустении, как при царе Горохе. Это в райцентре кругом асфальт, есть дом детского творчества и площадь с фонтаном. Двадцать пять километров к северу, и вот вам, пожалуйста: всей цивилизации – облезлый сельмаг у поворота.
Улица продувалась насквозь, и Марину в её кашемировом полупальто вмиг пробрал озноб. А хозяйка дома выскочила за ворота в ажурной кофточке и пёстрой шёлковой юбке.
– Заходите, гости дорогие, не стесняйтесь!
Любовь Петровна Куроловова, мать девяти приёмных детей. Невысокая, плотная, с визгливым голосом и грузным бюстом, колыхавшемся при каждом движении. Волосы начернены до синевы и завиты в баранью кудель, печёные яблоки щёк тронуты румянами, на ногах обрезанные по щиколотку резиновые сапоги в цветочек. Опорки – всплыло в голове слово из незнакомой давней жизни.
К дому вёл деревянный настил. Под Лёшиной размашистой поступью доски заходили ходуном, норовя сбросить Марину в сочную деревенскую грязь. Пришлось балансировать. И тут на весь двор грянуло вразнобой, но многоголосо и звонко:
– Здрав-ствуй-те!
Лёша как раз посторонился, сойдя на сухой пятачок у крыльца, и Марина увидела их —целую ораву малышей с одинаковыми щипаными головками, в жалких обносках, будто в арестантских робах.
Потом-то она разглядела, что роста и возраста они разного, у мальчишек на макушках ёжик, у девочек – хвостики, а куртки и джемперы на ребячьих фигурках имеют вполне приличный вид. Но в память врезалась эта первая картина, как видение из иного мира: в ореоле утреннего солнца – безликие силуэты с тонкими цыплячьими шейками…
На крыльцо вышел усатый хозяин Вадим Михайлович и позвал приехавших в дом.
– Раздевайтесь, разувайтесь, – суетилась Любовь Петровна. – Сапожки оботрите и вот сюда, в сторонку… Да чего ж вы босиком? Тапки, тапки наденьте!
В холодных сенях, застеленных старыми половиками, тапочки стояли в три ряда. Взрослые, детские – разные. И для гостей тоже нашлись.
Первым делом Марина записала в блокнот всех приёмышей четы Куролововых. Курносому и востроглазому Коле – двенадцать лет, серьёзной Лизе – одиннадцать, Рае, коренастой девице с грубым голосом – пятнадцать… Самые маленькие, близнецы Варя и Ваня, ходили во второй класс.
– Мы вообще-то только девочку хотели взять. Думали, всё, последняя, хватит. Но не разлучать же сестру с братом, – похвалялась своей добротой Любовь Петровна. – Теперь ещё одну надо, для ровного счёта. Чтобы пять на пять!
С младшими без проблем записали несколько синхронов. Дети сияли от восторга, когда Лёша прикалывал им микрофон-петлю, охотно позировали в обнимку с бурёнками и хрюшками на фоне дворовой слякоти, а после – дома, в гостиной, среди аляповатых ковров, и в спаленках, где над двухъярусными кроватями качались на бечёвке птицы из щепы с хвостами веером.
Вадим Михайлович растянул меха баяна, ребятишки спели «Ревела буря, дождь шумел…». Солировал Ваня, тонким голоском старательно выводя недетские слова. Марина представила на его месте своего Антошу, нежного, пугливого, и в горле у неё встал ком.
Из старших она первым делом обратилась к Боре, атлету с волосами цвета лисьего меха:
– Ты, я вижу, спортсмен? Качаешься?
Он помедлил с ответом и так прошёлся по Марине взглядом, что у неё щёки вспыхнули. И ведь мальчишка, шестнадцати нет!
– Качаюсь, – не спеша, с растяжкой подтвердил он. – У нас в сарае гири есть. Хотите покажу?
– Попозже, – выдавила Марина.
В доме и правда были спортивные снаряды: гантели, обручи, футбольные и баскетбольные мячи. Вадим Михайлович вёл в школе пение и физкультуру – дикое сочетание! – в ту пору, когда в Сорной ещё была школа и детей не приходилось возить на раздолбанном пазике в соседнее Новоэтаповское. Любовь Петровна заведовала библиотекой – когда в деревне была библиотека…
– Мы детишек на хороших книжках воспитываем, на классике, – хозяйка дома ткнула пальцем в томики Куприна и Бунина.
Марина взяла один в руки, раскрыла: на странице синел библиотечный штамп.
– Кеша у нас читать любит, – Любовь Петровна указала на хмурого парня у стены. – А Лика так вообще – запоем, за уши не оттащишь.
От окна обернулась тоненькая русоволосая девочка-подросток. Четырнадцать лет, подсказал блокнот.
А ведь она красавица, поразилась Марина. Единственное по-настоящему красивое лицо в этом таборе.
– Лика – это уменьшительное от Анжелика?
Девочка покачала головой.
– Тогда Лидия?
– Яснолика, если полностью. Но мы её просто Ликой зовём, – подал голос читающий Кеша.
Скуластый, худой, тянется вверх молодым дубком. Старше всех – через неделю восемнадцать. Из мальчиков только у него волосы не торчали, как травка на английском газоне – чёлка длинная, с извивом, вроде казацкого чуба. Под такой хорошо прятать выражение глаз.
Марина наклонилась к девочке:
– Интересное у тебя имя – Яснолика. Редкое.
– Так оно в записке было! – выпалила маленькая Варя, с нетерпением заглядывая Марине в лицо. И когда успела оказаться рядом? – Лику в дом малютки подкинули, а в пелёнках – записка: «Яснолика, одиннадцать месяцев». Только тётя Люба говорит, такого имени нет!
Марина быстро взглянула на оператора: снял? А у самой сердце заныло.
У каждого из этих ребят была своя горькая история, но чтобы вот так – новорождённую, к дверям приюта… Это показалось особенно несправедливым.
– Лика, что ты любишь читать? – преувеличенно бодрым тоном обратилась Марина к девочке.
– Да она всё глотает, – опять встрял Кеша. – Хоть Карамзина, хоть Донцову.
Марина резко обернулась и увидела его глаза – необычные, цвета молодой бирюзы, в опушке светлых ресниц. Запнулась на миг и голосом строгой учительницы отчеканила:
– Может быть, ты позволишь ей самой говорить за себя?
– Так она же немая! – хором закричали Варя и Ваня.
Марина ошарашенно повернулась к Любови Петровне, и та, предупреждая вопросы, горячо уверила, что в интернат для детей с нарушениями речи они свою «дочку» ни за что не отдадут.
– Там же в основном заики. Ну и такие детки… – она понизила голос, – с отклонениями в развитии, вы понимаете? А у нашей Лики голова ясная. И к глухонемым ей ни к чему. Со слухом-то у неё всё в порядке. Учится в обычной школе, и получше многих, все задания письменно отвечает. Если что, Кешка вон поможет.
Чубатый Кеша, лёгок на помине, положил перед Ликой блокнот и ручку.
– Но ей бы язык жестов освоить, – растерянно сказала Марина.
– Так она освоила! Её два года назад в лагерь посылали на всё лето. По муниципальной программе.
Лика протянула Марине блокнот: «Мне не с кем говорить на языке жестов. Проще написать. Или нарисовать».
Принесли альбом с рисунками: на них были яркие цветы, улыбчивые кошки и принцессы в бальных платьях.
– Красиво, – сказала Марина. – У тебя талант.
Одного листа недоставало: грубо оборванная кромка бросалась в глаза.
– Это школа на конкурс посылала, – похвасталась мама Люба, захлопывая альбом. – Скажите, а передача когда выйдет? Чтобы нам не пропустить!
С ручки оконной рамы, полускрытая листьями амариллиса, свисала круглая деревянная подвеска в ладонь шириной. Марина не заметила бы её, но девочка Лика качнула пальчиком резной диск, и на его лаковом изгибе вспыхнул отблеск солнца.
– Можно?
Марина взяла вещицу в руки. В первый миг резной узор показался чистой абстракцией. Нет, постой… никак это змеи? Два длинных чешуйчатых тела образовывали незамкнутое кольцо, обвивали перекладину вписанного в него Т-образного креста, перехлёстывались наверху и, раскрыв драконьи пасти, заглатывали кончики хвостов друг друга.
Странная игрушка.
– Это наш Кеша вырезал, – сообщила Любовь Петровна. – Он у нас мастер – золотые руки. Всю мебель в детских сам сделал. Вон полочки на стене, видите? И для кухни мне.
– Так ты занимаешься резьбой по дереву? – спросила паренька Марина.
– Плотничаю помаленьку, – пробурчал тот, набычившись и глядя в пол. Будто двоечник у доски.
Любовь Петровна потрепала его по загривку.
– Это он скромничает. Его наш дядя Юра разным премудростям обучил. Большой умелец был. Не простой краснодеревщик – художник! Жаль, прошлым летом помер. Девяноста двух годков от роду.
Кто-то тронул Марину за локоть.
Безмолвная девочка-подкидыш аккуратно забрала у неё медальон со змеями, повесила на прежнее место, прикрыв длинными листьями, и украдкой провела пальцем по подоконнику, будто рисуя какой-то узор.
Марина попросила Кешу рассказать о своём увлечении на камеру.
– Только чёлку подбери.
На удивление, он справился. Правда, говорил больше о старом дяде Юре, своём наставнике. Счастливым не выглядел, но держался уверенно, взгляда не прятал.
Марина поинтересовалась, чем он займётся после школы – до выпускного всего пара месяцев. Кеша пожал плечами:
– В армию пойду.
– А потом? Сюда вернёшься или в городе попробуешь устроиться? Хорошему мастеру всегда найдётся работа. Может, учиться собираешься?
Он замешкался с ответом, и бдительная мама Люба вмешалась:
– Сюда он вернётся, домой. Правда, Кешенька? Что там в городе делать? Суета, народу много, экология плохая, продукты в магазинах непонятно из какой дряни сделаны, а у нас всё своё, натуральное…
– Ну да, вернусь, – подтвердил Кеша, но Марина заметила, как сжался в линию его рот, как напряглись скулы. А чёлка сама собой вновь упала на глаза.
Напоследок сняли, как большое семейство обедает – с пирогами, блинами, салатами, жареной свининой и прочими разносолами.
– Вы к нам летом приезжайте, – уговаривала мама Люба, провожая гостей до машины. – Ягоды будут, ягод у нас много… И овощи поспеют. Приезжайте!
– Обязательно, – дежурно улыбнулась Марина.
Когда микроавтобус, переваливаясь в ухабистой колее, двинулся к выезду из деревни, она наконец дала себе волю:
– Ну почему, почему у меня чувство, что всё это очень неправильно! Ведь они доброе дело делают, о детях заботятся…
– Ага – заботятся, – фыркнул водитель. – На каждого пособие положено – раз. Дармовая рабсила – два. Хозяйство-то, небось, нехилое? Живность всякая.
– Три коровы, – откликнулся Лёша, – свиней десяток, гуси, кур стадо целое. Участок такой, что пахать и пахать. Но, как по мне, это лучше, чем детдом. И дармоедами не вырастут, которым всё за так даётся.
Марина покачала головой, но ничего не сказала.
Полина Ветрова, Карина Пьянкова, Лина Гордышевская, Сергей Жоголь, Юлия Данцева, Андрей Борисович Щепетов, Анна Гаврилова, Кира Стрельникова, Лилия Касмасова, Елена Звёздная, Дмитрий Козлов, Кира Калинина, Марина Ясинская, Наталья Маркелова, Анна Свилет
3,8
(220)
