V. Рыцарь и браминъ
Изъ танцовальнаго зала на Самсонова пахнуло тропическою жарой и неулегшеюся еще послѣ танцевъ пылью, смѣшанною съ запахомъ человѣческаго пота и парфюмерныхъ благовоній. Разгоряченныя танцами маски обоего пола расхаживали взадъ и впередъ одиночно или по-парно, прохлаждаясь холодными напитками и мороженымъ, которые разносились кругомъ придворными лакеями.
Вдругъ къ нему подпорхнули двѣ женскія маски: швейцарка и турчанка.
– Ты все еще здѣсь, Мишель? – замѣтила ему вполголоса швейцарка. – Какое безумство!
– Вы ошибаетесь, Лизавета Романовна, отвѣчалъ Самсоновъ. – Я не Михайло Ларивонычъ…
– Это – Гриша! – вмѣшалась турчанка. – Они вѣрно тоже, какъ мы, обмѣнялись платьемъ. Правда, Гриша?
Теперь и Самсоновъ узналъ ее по голосу.
– Правда, Лизавета Романовна, отвѣчалъ онъ. – Михайла Ларивоныча въ моей ливреѣ никто не задержалъ, и теперь его, вѣрно, уже не нагонятъ.
– Слава тебѣ, Господи! – облегченно вздохнула Скавронская. – Но какой ты самъ безстрашный! Вѣдь тебѣ это такъ не сойдетъ. Знаешь что, Лилли: мнѣ уже изъ реконесанса надо его тоже выручить; я поговорю съ цесаревной…
– А я съ принцессой! – подхватила Лилли. – Раньше намъ съ тобой надо, однакожъ, опять переодѣться. А ты, Гриша, тѣмъ временемъ уберись здѣсь куда-нибудь подальше.
"Ахъ вы, милыя, хорошія! – подумалъ Самсоновъ, когда двѣ подруги упорхнули снова вонъ. – Но куда мнѣ здѣсь убраться? Развѣ что въ буфетъ".
И онъ спросилъ y проходившаго мимо лакея: гдѣ буфетъ?
– А пожалуйте, сударь, за мною, – предложилъ тотъ и провелъ его въ длинную стеклянную галлерею, въ концѣ которой былъ устроенъ роскошный буфетъ, а подъ высокими окнами были разставлены небольшіе мраморные столики.
Идя за лакеемъ, Самсоновъ разслышалъ за собою чьи-то семенящіе шаги, слѣдовавшіе за нимъ въ стеклянную галлерею.
Едва онъ тутъ присѣлъ за одинъ изъ свободныхъ столиковъ, какъ за сосѣднимъ столикомъ расположился маленькій толстенькій человѣчекъ, наряженный индѣйскимъ браминомъ, и потребовалъ себѣ бутылку шампанскаго.
"А что жъ, не угоститься ли мнѣ тоже всласть, пока еще не посадили на хлѣбъ и на воду?" сказалъ себѣ Самсоновъ и приказалъ подать себѣ чего-нибудь посытнѣе. Минуту спустя столикъ его былъ уставленъ всевозможною "сытною" снѣдью: былъ тутъ и страсбургскій пирогъ, и балыкъ, и ростбифъ…
– Въ буфетѣ y насъ, простите, сударь, одна холодная закуска, – извинился прислужникъ: – горячая будетъ къ ужину. А изъ винъ что прикажете: легкаго какого, али стараго бургонскаго?
– Нѣтъ ли y васъ простого квасу? – Спросилъ съ полнымъ ртомъ Самсоновъ, уписывая страсбургскій пирогъ за обѣ щеки.
– Простого ква-су? – протянулъ слуга и отрицательно покрутилъ головой. – Нѣтъ-съ, простыхъ русскихъ питій y насъ не полагается. Изъ дамскихъ прохладительныхъ есть оршадъ, лимонадъ: оршадъ первый сортъ – изъ миндаля и апельсиновъ на "гуляфной" водѣ, а лимонадъ – на лучшемъ "ренскомъ".
– Такъ дай мнѣ хоть лимонаду, что ли.
– И что вамъ за охота, г-нъ рыцарь, пить всякую дрянь, коли есть нектаръ, питье боговъ? – заговорилъ тутъ браминъ и, поднявшись изъ-за стола съ длинногорлой бутылкой въ рукѣ, подошелъ къ Самсонову. – Человѣкъ! еще одинъ покалъ.
Характерное картавое произношеніе съ придыханіемъ уже само по себѣ выдавало въ немъ семита; а когда онъ въ добавокъ, задыхаясь, должно быть, подъ маской, отвязалъ ее и обнаружилъ такимъ образомъ одутловатое лицо съ хищнически-загнутымъ носомъ и выпуклыми, воспаленными глазами, – Самсоновъ тотчасъ узналъ въ немъ придворнаго банкира и бироновскаго совѣтчика, въ конторѣ котораго получалъ уже какъ-то деньги для своего господина.
– Вы слишкомъ любезны, г-нъ Липпманъ… – пробормоталъ онъ, не рѣшаясь прямо отказаться. А тотъ безцеремонно подсѣлъ уже къ нему и, наливая ему полный "покалъ", продолжалъ съ тою же развязностью:
– И вамъ бы, г-нъ рыцарь, снять свой шлемъ; развѣ вамъ не жарко?
При этомъ глаза его зорко вглядывались въ глазныя отверстія шлема рыцаря и въ нижнюю часть его лица, видимую изъ-подъ слегка приподнятаго для ѣды забрала.
"Гляди, гляди, – меня-то не узнаешь!" думалъ про себя Самсоновъ, а на вопросъ отвѣчалъ, что "нѣтъ, не жарко".
– А чокнуться все же можно и осушить покалъ.
Дѣлать нечего, – пришлось чокнуться и осушить. Игристый напитокъ Шампаньи разлился y юноши огнемъ по жиламъ, ударилъ ему съ непривычки въ голову. Онъ не то, чтобы опьянѣлъ, а исполнился беззавѣтной отваги.
"Погибать, такъ погибать! По крайней мѣрѣ натѣшусь еще надъ этимъ мерзавцемъ".
Онъ самъ уже налилъ себѣ второй бокалъ и съ задорной усмѣшкой спросилъ банкира, правда-ль, что тотъ прибылъ въ Питеръ лѣтъ двадцать назадъ съ грошомъ въ карманѣ.
– Побольше: съ полтиной, – отвѣчалъ Липпманъ, ни чуть какъ будто не обидясь, а напротивъ, самодовольно улыбаясь. – Во всякомъ гешефтѣ, г-нъ рыцарь, только начало трудно. Въ первый годъ изъ полтины y меня стало пятьдесятъ рублей, во второй – триста, а въ третій – десять тысячъ.
– Изъ трехъ сотъ рублей въ одинъ годъ десять тысячъ! Это какимъ же чудомъ?
– Не чудомъ, а казенной поставкой. Подрядился я поставить для арміи десять тысячъ епанчей…
– Десять тысячъ епанчей на триста рублей? Значитъ, одну епанчу за три копейки? Кто вамъ это повѣритъ!
– Хе-хе-хе-хе! Триста рублей моихъ пошли только на первую смазку, чтобы получить поставку. (Онъ наглядно показалъ пальцами, какъ смазываютъ.) Другіе брались поставить кто по восемь рублей, кто по семь, а я по шесть рублей за штуку. Ну, поставка и осталась за мною.
– Да по сколько же вамъ самимъ обошлась каждая штука?
– По сколько? (Онъ лукаво подмигнулъ однимъ глазомъ.) По шесть съ полтиной.
– Такъ, стало-быть, въ прямой себѣ убытокъ?
– Мнѣ епанчи, что поставилъ, по полтинѣ убытку.
– А то еще за какія жъ?
– За тѣ, что не поставилъ.
– Простите, г-нъ Липпманъ, но я васъ не понимаю.
– Не понимаете? Ха! А дѣло, кажется, ясное: по квитанціи я сдалъ будто бы всѣ десять тысячъ штукъ, а взаправду приняли отъ меня шесть тысячъ.
– Такъ что за непоставленные четыре тысячи вы положили себѣ въ карманъ ни за что, ни про что, двадцать четыре тысячи рублей?
– "Ни за что, ни про что" – пхе! За труды-съ. Да и то не двадцать четыре, а только половину – двѣнадцать тысячъ.
– А остальныя двѣнадцать тысячъ пошли въ чужіе, что ли, карманы?
– А то какъ же? Извѣстно, за коммиссію, подѣлились совсѣмъ по-братски. Никому не обидно.
– Окромѣ казны-матушки да бѣдныхъ солдатиковъ.
– Казна-матушка не плачетъ, а солдаты тоже не остались безъ епанчей.
– Да вѣдь на четырехъ тысячъ человѣкъ ихъ не хватило?
– Новыхъ епанчей не хватило, но старыхъ – сколько угодно. Хе-хе-хе-хе!
И, чрезвычайно довольный эффектомъ, произведеннымъ на наивнаго собесѣдника ловкой аферой, Липпманъ наполнилъ оба бокала въ третій разъ.
– За казну-матушку!
– Не лучше ли за ея грабителей?
Это было уже не въ бровь, а въ глазъ. Банкиръ не выдержалъ, быстро всталъ со стула и прошипѣлъ:
– Это вамъ, сударь мой, такъ не сойдетъ!
"Наконецъ-то отвязался!" – сказалъ самъ себѣ Самсоновъ и принялся опять за ѣду.
Но наѣсться всласть ему все-таки не пришлось. Отъ входныхъ дверей раздался знакомый ему голосъ:
– Ба, ба, ба! онъ и въ самомъ дѣлѣ тутъ. А я за него отдувайся!
Передъ нимъ очутился бедуинъ, въ сообществѣ двухъ другихъ маскированныхъ. Рыцарь нашъ едва успѣлъ отереть себѣ салфеткой ротъ и опустить забрало.
– Чего же ты, Петя, притворялся инвалидомъ? – продолжалъ Александръ Шуваловъ. – А Юліана Менгденъ мнѣ проходу не даетъ: "Каинъ! гдѣ братъ твой Авель?" – "Дома, говорю, – прикованъ, какъ Прометей, къ скалѣ-дивану". – "Неправда, говоритъ, – я сама съ нимъ говорила. Отыщите мнѣ его". А ты, глядь, и вправду тутъ. Ступай-ка, ступай, пока не совсѣмъ еще впалъ въ немилость.
Разувѣрять теперь въ своей личности не приходилось. Промычавъ что-то себѣ подъ носъ вмѣсто отвѣта, Самсоновъ бросилъ на столъ салфетку и, слегка прихрамывая, точно нога y него еще не совсѣмъ въ порядкѣ, не спѣша двинулся вонъ изъ галлереи.
