III
Прошло несколько месяцев с того вечера. Лучков ни разу не был у Перекатовых. Зато Кистер посещал их довольно часто. Ненила Макарьевна его полюбила, но не она привлекала Федора Федоровича, Маша ему нравилась. Как человек неопытный и невыболтавшийся, он находил большое удовольствие в обмене чувств и мыслей и добродушно верил в возможность возвышенной и спокойной дружбы между молодым человеком и молодой девушкой.
Однажды тройка сытых и резвых лошадок примчала его к дому г-на Перекатова. День был летний, душный и знойный. Нигде ни облака. Синева неба по краям сгущалась до того, что глаз принимал ее за грозовую тучу. Дом, построенный г-м Перекатовым на летнее жительство с обыкновенной степной предусмотрительностию, был обращен окнами прямо на солнце. Ненила Макарьевна с утра велела затворить все ставни. Кистер вошел в гостиную, прохладную и полумрачную. Свет ложился длинными чертами по полу, короткими и частыми полосками по стенам. Семейство Перекатовых ласково встретило Федора Федоровича. После обеда Ненила Макарьевна отправилась на отдых к себе в спальню; г. Перекатов уместился в гостиной на диване; Маша села подле окна за пяльцы; Кистер против нее. Маша, не раскрывая пялец, слегка приложилась к ним грудью и подперла голову руками. Кистер начал ей что-то рассказывать; она слушала его без внимания, как будто ждала чего-то, изредка взглядывала на отца и вдруг протянула руку.
– Послушайте, Федор Федорович… да только говорите потише… папенька заснул.
Действительно, г-н Перекатов, по обыкновению, заснул, сидя на диване, закинув голову и раскрыв немного рот.
– Что вам угодно? – с любопытством спросил Кистер.
– Вы будете надо мной смеяться.
– Помилуйте!..
Маша опустила голову, так что только верхняя часть ее лица осталась не закрытой руками, и вполголоса, не без замешательства, спросила Кистера: отчего он никогда не привезет с собой г-на Лучкова? Маша не в первый раз упоминала о нем после бала… Кистер молчал. Маша боязливо выглянула из-за переплетенных пальцев.
– Могу ли я откровенно сказать вам мое мнение? – спросил ее Кистер.
– Отчего же нет? разумеется.
– Мне кажется, Лучков произвел на вас большое впечатление!
– Нет! – отвечала Маша и нагнулась, как бы желая рассмотреть поближе узор; узкая золотая полоска света легла ей на волосы, – нет… но…
– Что но? – проговорил Кистер с улыбкой.
– Вот видите ли, – сказала Маша и приподняла вдруг голову, так что полоска пришлась ей прямо на глаза, – вот видите ли… он…
– Он вас занимает…
– Ну… да… – сказала Маша с расстановкой, покраснела, отвернула немного голову в сторону и в таком положении продолжала говорить, – в нем есть что-то такое… Ведь вот вы смеетесь надо мной, – прибавила она вдруг, быстро взглянув на Федора Федоровича.
Федор Федорович улыбался самой кроткой улыбкой.
– Я вам всё говорю, что только мне вздумается, – продолжала Маша, – я знаю, что вы мой… (она хотела было сказать «друг») хороший приятель.
Кистер наклонился. Маша помолчала и робко протянула ему руку; Федор Федорович почтительно пожал кончики ее пальцев.
– Он, должно быть, большой чудак, – заметила Маша и опять облокотилась на пяльцы.
– Чудак?
– Конечно; он меня и занимает как чудак! – хитро прибавила Маша.
– Лучков – благородный, замечательный человек, – с важностью возразил Кистер. – Его не знают у нас в полку, не ценят, видят в нем только наружную сторону. Конечно, он ожесточен, странен, нетерпелив, но сердце у него доброе.
Маша жадно слушала Федора Федоровича.
– Я его привезу к вам. Я скажу ему, что вас бояться нечего, что смешно ему дичиться… Я ему скажу… О! да я уже знаю, что сказать… То есть вы, однако ж, не думайте, чтоб я… – Кистер смешался; Маша тоже смешалась… – Да и, наконец, ведь он только вам так… нравится…
– Ну, конечно, как многие мне нравятся.
Кистер плутовски посмотрел на нее.
– Хорошо, хорошо, – промолвил он с довольным видом, – я вам его привезу…
– Да нет…
– Хорошо, я ж вам говорю, всё будет хорошо… Уж я устрою.
– Какой вы… – с улыбкой заметила Маша и погрозилась на него. Г-н Перекатов зевнул и открыл глаза.
– А я, кажется, заснул, – пробормотал он с удивленьем. Этот вопрос и это удивление повторялись каждый день. Маша с Кистером заговорили о Шиллере.
Однако ж Федору Федоровичу было не совсем ловко; в нем как будто шевельнулась зависть… и он благородно негодовал на себя. Ненила Макарьевна сошла в гостиную. Подали чай. Г-н Перекатов заставил свою собаку прыгнуть несколько раз через палку и объявил потом, что он сам ее всему выучил, причем собака учтиво вертела хвостом, облизывалась и моргала. Когда же, наконец, зной уменьшился и повеял вечерний ветерок, всё семейство Перекатовых отправилось гулять в березовую рощу. Федор Федорович беспрестанно взглядывал на Машу, как бы желая дать ей знать, что он исполнит ее поручение; Маше было и на себя досадно, и весело, и жутко. Кистер вдруг, ни с того ни с сего, заговорил довольно высокопарно о любви вообще, о дружбе… но, заметив наблюдательный и ясный взгляд Ненилы Макарьевны, так же внезапно переменил разговор.
Ярко и пышно зарделась заря. Перед березовой рощей расстилался ровный и широкий луг. Маше вздумалось играть в горелки. Явились горничные, лакеи; г-н Перекатов стал с своей супругой, Кистер с Машей. Горничные бегали с подобострастными и легкими криками; камердинер г-на Перекатова осмелился разлучить Ненилу Макарьевну с ее супругом; одна горничная почтительно поддалась барину; Федор Федорович не расставался с Машей. Всякий раз, становясь на свое место, он ей говорил два-три слова; Маша, вся раскрасневшаяся от бега, с улыбкой слушала его, проводила рукой по волосам. После ужина Кистер уехал.
Ночь была тихая, звездная. Кистер снял фуражку. Он волновался; ему слегка щемило горло. «Да, – сказал он, наконец, почти вслух, – она его любит; я сближу их; я оправдаю ее доверенность». Хотя еще ничто не доказывало явного расположения Маши к Лучкову, хотя, по собственным ее словам, он только возбуждал ее любопытство, но Кистер успел уже сочинить себе целую повесть, предписать себе свою обязанность. Он решился пожертвовать своим чувством – тем более, что «пока, кроме искренней привязанности, я ничего ведь не ощущаю», – думал он. Кистер действительно был в состоянии принести себя в жертву дружеству, признанному долгу. Он много читал и потому воображал себя опытным и даже проницательным; он не сомневался в истине своих предположений; он не подозревал, что жизнь бесконечно разнообразна и не повторяется никогда. Понемногу Федор Федорович пришел в восторг. Он с умилением начал думать о своем призвании. Быть посредником между любящей робкой девушкой и человеком, может быть, только потому ожесточенным, что ему ни разу в жизни не пришлось любить и быть любимым; сблизить их, растолковать им их же собственные чувства и потом удалиться, не дав никому заметить величия своей жертвы, – какое прекрасное дело! Несмотря на прохладу ночи, лицо доброго мечтателя пылало…
На другой день он рано поутру отправился к Лучкову.
Авдей Иванович, по обыкновению, лежал на диване и курил трубку. Кистер поздоровался с ним.
– Я был вчера у Перекатовых, – сказал он с некоторою торжественностью.
– А! – равнодушно возразил Лучков и зевнул.
– Да. Они прекрасные люди.
– В самом деле?
– Мы говорили о тебе.
– Много чести; с кем это?
– С стариками… и с дочерью.
– А! с этой… толстенькой?
– Она прекрасная девушка, Лучков.
– Ну да, все они прекрасны.
– Нет, Лучков, ты ее не знаешь. Я еще не встречал такой умной, доброй и чувствительной девицы.
Лучков запел в нос: «В гамбургской газете не ты ли читал, как в запрошлом лете Миних побеждал…» ( 8 )
– Да я ж тебе говорю…
– Ты в нее влюблен, Федя, – насмешливо заметил Лучков.
– Совсем нет. И не думал.
– Федя, ты в нее влюблен!
– Что за вздор! Будто уж нельзя…
– Ты в нее влюблен, друг ты мой сердечный, таракан запечный, – протяжно запел Авдей Иванович.
– Эх, Авдей, как тебе не стыдно! – с досадой проговорил Кистер.
Со всяким другим Лучков тут-то и запел бы пуще прежнего: Кистера он не дразнил.
– Ну, ну, шпрехен зи дейч, Иван Андреич, ( 9 ) – проворчал он вполголоса, – не сердись.
– Послушай, Авдей, – с жаром заговорил Кистер и сел подле него. – Ты знаешь, я тебя люблю. (У Лучкова покривилось лицо.) Но одно мне в тебе, признаюсь, не нравится… именно то, что ты ни с кем знаться не хочешь, всё дома сидишь, всякого сближения с хорошими людьми избегаешь. Ведь, наконец, есть же хорошие люди! Ну, положим, ты был обманут в жизни, ожесточился, что ли; не бросайся на шею каждому, но почему же тебе всех отвергать? Ведь этак ты и меня, пожалуй, когда-нибудь прогонишь.
Лучков хладнокровно продолжал курить.
– Оттого-то тебя никто и не знает… кроме меня; иной, пожалуй, бог весть что о тебе думает… Авдей! – прибавил Кистер после небольшого молчания, – ты в добродетель не веришь, Авдей?
– Как не верить… верю… – проворчал Лучков.
Кистер с чувством пожал ему руку.
– Мне хочется, – продолжал он тронутым голосом, – примирить тебя с жизнию. Ты у меня повеселеешь, расцветешь… именно расцветешь. Как я-то буду рад тогда! Только ты мне позволь распоряжаться иногда тобою, твоим временем. У нас сегодня – что? понедельник… завтра вторник… в среду, да, в среду мы с тобой поедем к Перекатовым. Они тебе так рады будут… и мы там весело время проведем… А теперь дай мне трубочку выкурить.
Авдей Иванович недвижно лежал на диване и глядел в потолок. Кистер закурил трубку, подошел к окну и стал барабанить пальцами по стеклам.
– Так говорили обо мне? – спросил вдруг Авдей.
– Говорили, – значительно возразил Кистер.
– Что ж такое говорили?
– Ну, уж говорили. Весьма желают с тобой познакомиться.
– Кто же именно?
– Вишь, какой любопытный!
Авдей кликнул слугу и приказал седлать себе лошадь.
– Куда ты?
– В манеж.
– Ну, прощай. Так едем, что ли, к Перекатовым?
– Едем, пожалуй, – лениво проговорил Лучков и потянулся.
– Молодец! – воскликнул Кистер, вышел на улицу, задумался и глубоко вздохнул.