IV
Прошла весна, одела тундру в зеленый цвет и уступила место лету.
Ничего не изменилось на «Ухватовке». Так же, как и прежде, четыре раза в день выходили на платформу ее служащие… Так же вспоминал свою прежнюю службу Валентин Петрович и стоял у порога почтительный Матвей. И только Елпидифор стал еще молчаливее. И к мечтам прибавилась грусть. В свободное время, днем, телеграфист брал в руку тросточку, переходил полотно и бродил по тундре, рассеянно обивая концом трости шершавые головки моха. А то ложился под низкорослые кусты, положив под голову руки, смотрел в голубое небо и думал.
Шумел степной ветер в кустах; шевелились травы… Пробегала мимо Елпидифора увертливая ящерица, смотрела на него удивленными черными изюминками-глазами и ныряла в мох, унося тонкий, как иголка, блестящий хвост…
Высоко над головой описывал круги быстрокрылый ястреб… Взмывал в небо выпущенной из тугого лука стрелой и плавно падал с высоты, как парашют…
Временами ястреб кричал пронзительным и резким криком. Тогда умолкало в кустах пение птиц и тундра замирала, насторожившись, тревожно всматриваясь в голубую высь…
Над головой Елпидифора бежали облака… Они пугливо жались друг к другу, как будто гнался за ними кто-то жестокий и неумолимый. Или вдруг рассыпались в разные стороны. И тогда странно зияли между ними голубые дыры…
Елпидифор думал об экспрессе… о белокурой девушке… радовало его, что она – полька… как и следовало быть «Марине Мнишек»…
И, улыбаясь мечтательно, представлял себе, как встретится он с ней на пышном балу, как отведет ее в сторону и снимет со своей груди тонкий шелковин шнурок с ладонной, в которой зашит «ее» двугривенный! По ночам Елпидифор выходил на платформу, садился на скамейке около колокола и прислушивался к грохоту бегущих мимо поездов.
И чего-то трепетно, смутно ждал…
V
В один из дождливых осенних дней, почтовый поезд привез Елпидифору большой серый пакет с сургучной печатью.
Было как-то жутко держать его в руках. И тревога закралась в душу телеграфиста, не получавшего никогда никаких писем.
Он долго и растерянно вертел конверт в руках.
Несколько раз перечитывал адрес.
Письмо было из города, где родился Елпидифор. И он решил, что это пишет почтовый чиновник, до сих пор ему не писавший. Но вскрыть сразу конверт не решался, проходил с ним весь день и только вечером, уйдя в свою комнату, с тревогой еще раз на него взглянул. Зловеще смотрело на Елпидифора красное, немигающее око печати. Будто скрывала за собой страшную тайну.
И опять сделалось жутко. Дрожали пальцы, надрывая серую бумагу.
В конверте были два письма. В одном – почтовый чиновник извещал, что пересылает письмо недавно умершей матери Елпидифора. И второе, – написанное неровным женским почерком, адресованное Елпидифору, открывало тайну его рождения…
Никогда ничего так быстро не читал Елпидифор, как это, пришедшее внезапно, письмо!.. Словно верстовые столбы перед экспрессом, – мелькали перед глазами телеграфиста неровные, вычурные буквы…
Прочел, все понял, и похолодел:
«Сын семинариста!»…
И милая, бесконечно дорогая мечта уплыла сейчас же куда-то вдаль, как любимый цветок, упавший в море, вырванный из рук налетевшим шквалом… Оборвалось что-то внутри и стали далекими и смешными и пышный дворцовый зал, и «Марина Мнишек»… и экспресс с белокурой красавицей…
И не верилось, что когда-то мечтал…
Шатаясь, вышел Елпидифор на платформу, подошел к краю ее, снял с шеи тонкий шелковый шнурок с ладанкой и, широко размахнувшись, бросил на полотно…
Затем пришел возбужденный, с горящими глазами, к Валентину Петровичу… Тот сидел, по обыкновению, за графином, и осмысленно и медленно пил. И так же, как всегда, стоял у порога почтительный Матвей…
– А ну-ка, налейте и мне!.. – задорно сказал Елпидифор, подставляя пустую рюмку.
Валентин Петрович удивился:
– Водки?..
Телеграфист криво улыбнулся:
– Разумеется!.. Будем теперь пить вместе!.. Веселей будет!..
На платформе было мокро от мелкого, нудного, осеннего дождя… И круглые, холодные капли прыгали по дереву злорадно, выбивая однообразную, жуткую дробь…