Rowan Coleman

FROM NOW UNTIL FOREVER

Художественное оформление Натальи Каштыкиной

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © LongQuattro / Shutterstock.com

* * *

Посвящается

Ноа Питеру Девитту Брауну

23 апреля 2003 – 8 августа 2022

Раз к Смерти я не шла – она

Ко мне явилась в дом —

В ее Коляску сели мы

С Бессмертием втроем.

Эмили Дикинсон, перевод Г. Нуруллиной

XII

Часы летят,

Цветы увядают;

Новые дни

И новые пути

Проходят мимо!

Любовь остается.

Генри ван Дайк, перевод Л. Януровой

Глава первая

Когда это происходит, мне кажется, что это просто мое воспоминание или его отголосок, будто я уже сотню раз такое представлял. Воспоминание не совсем подлинное или правдивое, но тем не менее существующее.

– Вы пришли один? – спрашивает она. Десять минут назад я смотрел в окно, наблюдал за дождем и думал, что приготовить на ужин. А сейчас меня впервые с моего восемнадцатилетия спрашивают, пришел ли кто-нибудь со мной.

– Да, – говорю я. – Я тут один, док.

– Ладно, – она тянется ко мне через стол и ненадолго накрывает мою руку своей. Трещина в хладнокровном профессиональном образе уже говорит о многом. – Бен, новости не очень хорошие. Как вы уже знаете по опыту прошлого лечения, симптомом синдрома Марфана в вашем случае являются аневризмы. За последние несколько лет мы вылечили часть, но на недавних снимках появилась еще одна рядом со стволом мозга. Она большая, диаметром пять сантиметров, и именно из-за нее у вас головные боли и затуманенное зрение.

Головой я понимаю, что сейчас произойдет худшее событие в моей жизни, но не чувствую этого. Все происходит как будто в замедленной съемке.

– Понятно, – неуверенно говорю я. – Но большую часть времени я нормально себя чувствую. Может, я раздул из мухи слона? – Доктор ничего не говорит. Слышу, как она сглатывает. – Ее вы ведь тоже можете клипировать? Или использовать баллон-ассистенцию?

Миссис Паттерсон качает головой:

– Боюсь, из-за расположения аневризмы мы не можем оперировать ее так, как делаем это обычно. Это очень опасно. Шанс полного восстановления составляет примерно три процента. Гораздо больше вероятность, что вы не переживете операцию, а если и переживете, то с серьезными повреждениями мозга. Следовательно, я не могу посоветовать вам такой вариант. Если мы облегчим симптомы и больше ничего не будем делать, то остаток жизни вы проживете хорошо.

Она выдерживает паузу, хмурится и поднимает взгляд на меня.

– Симптомы не исчезнут, но будут терпимыми. Вы сможете насладиться оставшимися днями. Однако жить вам осталось не так долго.

– «Не так долго» – это сколько? – медленно произношу я, выжидая, когда сказанное обретет форму и воплотится в реальность, в которой я существую.

– Учитывая ее нынешние размеры и скорость кровотока, аневризма разорвется в ближайшие месяцы, недели или… – она колеблется. – Или дни, Бен. Нельзя сказать точно. Когда настанет этот момент, все произойдет очень быстро, не будет продолжительных болей или страданий.

– Вот как.

На улице гром гремит так, словно кто-то встряхнул мешок с костями. Я смотрю на фотографию ее дочки в мантии выпускницы и думаю о своей маме, сидящей за кухонным столом, за которым я вырос. Вспоминаю сестру Китти, которая вкалывает на тяжелой работе, чтобы прокормить ребенка, и свою собаку Пабло, спящую у двери в ожидании, когда я вернусь за чертежный стол к своему почти готовому инженерному проекту, который меня обогатит… должен был обогатить.

– Я выдам вам лекарство от боли и тошноты, – говорит миссис Паттерсон, обходя стол и приближаясь ко мне. – Вас снимут с моего контроля, а участковая медсестра сообщит всю информацию по поводу принятия лекарств. Есть очень хорошие группы поддержки и консультации, про них она тоже расскажет. Но я не собираюсь исчезать, у вас есть мой номер. Как только осознаете все произошедшее, звоните, и я отвечу на любые вопросы.

– Спасибо, док, – киваю я. – Вы лучшая.

– Удачи, Бен.

Сколько всего я не сделал, посчитав время неподходящим. Уходил от женщин, пропускал вечеринки, чтобы учиться, не путешествовал толком, не танцевал до такого состояния, когда сердце выскакивает из груди. Не прыгал из самолета, не учился серфингу, не регистрировался в Инстаграме, не купался голышом. Никогда не влюблялся по-настоящему. Я сидел допоздна, в одиночестве развивал свой бизнес – у меня же было столько времени, чтобы пожить «потом». По крайней мере я так думал. Я никогда не стану отцом.

Я встаю и собираюсь пожать доктору руку, но она заключает меня в объятия. Чувствую, как трясутся ее плечи. Наверное, сейчас я должен осознать всю тяжесть происходящего, но мне просто жаль ее. Жаль эту замечательную женщину, которая, наверное, волнуется обо мне больше положенного.

– Извините, – она отходит и разглаживает складки на юбке. – Не очень профессионально с моей стороны.

– Не извиняйтесь за то, что вам не все равно. Мы уже давно друг друга знаем, – говорю я. – Спасибо вам. Спасибо за все.

* * *

Я выхожу из больницы и начинаю, по всей видимости, последние главы своей ничем не выделяющейся жизни. Подставляю лицо дождю, позволяя каплям стекать по шее за воротник, а затем ледяной дорожкой по спине. Никаких слез.

Я думал, что нахожусь в середине своей жизни, а не в конце. А что теперь? Кажется, я утратил способность ориентироваться в пространстве.

– Вечно ливни, да? – бормочет старушка рядом, когда я направляюсь к вокзалу. Под подбородком у нее видны завязки от дождевой шапки, на лице – следы прожитой жизни, глаза сверкают, словно говоря, что у нее на этом свете еще много дел. – Милок, ступай домой. Заболеешь ведь, это опасно для жизни.

Я смеюсь. Стеклянные поверхности запотевают по мере того, как на станцию заходит все больше и больше людей, ищущих укрытие от дождя. В лужицах от торопливо отряхнутых зонтиков отражаются уличные фонари.

– Помочь вам с сумками?

– Не надо, у меня все схвачено, – говорит она, – я с тележкой. А ты иди выпей чего-нибудь горячего, бледный как полотно.

– Как раз собирался, – отвечаю я и смотрю на табло прибытия электричек. Плечи оттягивает тяжелый рюкзак, который я набил вещами первой необходимости на случай, если меня экстренно положат в больницу.

Изучаю табло отправления, вижу электропоезд в Хебден-Бридж, который отбывает через пять минут. Я опять думаю о маме, которая одна сидит за кухонным столом, читает книгу и пьет кофе, о Китти, о ее работе в гараже. Может, у нее выходной, и она проводит время с моим племянником Эллиотом. Они все пребывают в сладостном неведении, ничего не подозревая о новостях, которые я вот-вот на них обрушу. Затем я размышляю о том, с чем мне предстоит разобраться: мой бизнес оптической инженерии, проект, над которым я трудился много лет и почти закончил его, неоплаченные счета, прогулка с Пабло, обещанная ему перед уходом. Я думал, если отложу дела, пара часов ничего не изменит, а теперь это время кажется величайшей драгоценностью, и я не знаю, что мне делать.

Поезд, который отходит перед моим, начинает мигать, зазывая последних пассажиров. Скоростной поезд до Лондона, города, где я никого не знаю и никогда не был, отправляется через три минуты.

Что-то сжимает мое сердце. Возможно, это страх, а быть может, желание. В этот момент я уверен только в одном: мне надо вырваться из обычного порядка вещей, чтобы я мог думать. Чтобы я мог чувствовать.

Я срываюсь с места и влетаю в поезд до Лондона за секунду до того, как двери начинают закрываться. Плюхаюсь на первое попавшееся свободное место. Впервые в жизни у меня нет плана, и я в ужасе.

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (здесь и далее).

Глава вторая

Большую часть жизни я мечтала об этом моменте, а теперь, приблизившись к нему, боюсь, что ничего не получится. По ту сторону огромных позолоченных дверей в стиле рококо слышны гул возбужденных голосов и звон бокалов. Они открываются, демонстрируя то, что некогда было бальным залом одного из самых роскошных мест в Лондоне. Теперь это Коллекция Бьянки, названная в честь богатой вдовы, которая завещала свой дом и его содержимое жителям Лондона. Здесь я проработала, вернее, прожила много часов. И именно на это место я возлагала свои хрупкие надежды. Если они снова обратятся в пыль, тогда я пойму, что достигла конца в поисках конца. Не могу представить, что будет после.

В шикарном золотом зале полно замечательных, неплохих и не самых приятных личностей из мира искусства. Они, словно неземные существа, блестят и отражаются в отполированных поверхностях снизу и сверху. Все пришли на предпоказ выставки, над созданием которой я работала многие годы, и вот наконец сохранившиеся портреты Леонардо да Винчи здесь, в этом музее.

– Вита, ты идешь? – Анна, моя начальница, улыбается мне. – Выглядишь прекрасно. Это Диор?

– Это старье? – отвечаю я, указывая на винтажное платье пятидесятых из сизо-серого шелка и тюля, сидящее на мне как влитое. – Да так, просто висело дома.

– Откуда у тебя столько одежды, сшитой на заказ, да еще и в стиле всех десятилетий? – недоверчиво спрашивает Анна. – Тебе впору открывать выставку своего гардероба в музее Виктории и Альберта.

– Черта нашего рода, – говорю я с улыбкой. – Мы не умеем выбрасывать вещи.

Анна берет меня за руку.

– Волнуешься? Ходишь тут неуверенно, как Золушка, – говорит она. – Милая, ты же знаешь, что тебе можно на бал? Это твоя вечеринка. Ты сама себе прекрасный принц, а мы – так, восхищенные почитатели твоей работы.

– Знаю, ты права, – отвечаю я. – Просто мне кажется, будто слишком многое поставлено на кон. Даже больше, чем я ожидала.

Я планировала, договаривалась, умоляла и торговалась с лучшими музеями и галереями мира годами, чтобы собрать почти все сохранившиеся портреты да Винчи в одном месте. И вот момент истины настал.

Анна кивает.

– После этого вечера весь Лондон будет знать твое имя, – уверяет она.

От одной мысли я содрогаюсь.

– Не уверена, что меня прельщает такая перспектива, – отшучиваюсь я, скрывая свои истинные страхи. – Но дело даже не в этом, – я тщательно подбираю слова. – У меня есть много вопросов, связанных с самими картинами. Надеюсь, раз уж теперь они у меня на хранении, я наконец найду ответы.

– Уверена, ты найдешь то, что ищешь, – Анна сжимает мои пальцы. – Ну, идем, прекрасная принцесса, – она улыбается лакеям, которые открывают нам двери, – полюбуешься чудом, которое ты сотворила.

– Это да Винчи сотворил чудо, – говорю я, – а я просто следую за ним.

* * *

К полуночи ушли последние гости, и я осталась почти в полном одиночестве, убаюканная мягкими объятиями тишины и спокойствия. Вечер был замечательный, Анна провозгласила его «оглушительно успешным». Когда я пытаюсь вспомнить отдельные детали, в голове всплывают только вихрь улыбок и поздравления – бесконечные, как шампанское в моем бокале. Теперь, когда почти все ушли, создается впечатление, будто сам музей настороже, словно он пробудился от векового сна. Воспоминания кружатся, кажется, стоит мне завернуть за угол, и я услышу эхо голосов спускающихся по парадной лестнице.

Это похоже на сказку. Я чувствую себя дома.

– Мо, можно тебя кое о чем попросить? – спрашиваю я нашего главу службы безопасности, когда он проверяет что-то напоследок, перед тем как вернуться в центр управления в подвале. – Не возражаешь, если я пять минуток побуду одна, прежде чем ты выставишь меня за дверь?

– Ладно, тебе можно, – говорит Мо. Он добрый отец пяти дочерей, потворствующий всем их капризам. Благодаря дочкам у Мо поразительно обширные познания в сфере корейской поп-музыки, про которую он мне рассказывает, когда нам случается оказаться в кафетерии в одно и то же время. – Но если попытаешься сбежать с Моной Лизой под пальто, получишь.

– У нас нет Моны Лизы, – напоминаю я ему. – Лувр категорически отказался с ней расставаться.

– Она мне все равно никогда не нравилась, – говорит он и подмигивает. – Не торопись, наслаждайся моментом. Ты много работала, Вита. Выглядишь так, словно упала с небес.

– Не уверена, что это значит, но сочту за комплимент, – отвечаю я.

* * *

Картины сверкают в темноте, как драгоценные камни. Каждая из них освещена определенным образом, чтобы создавался эффект левитации. Сами изображения так хорошо знакомы, что стали почти обыденными, но от возможности видеть их здесь все вместе тело пробирает дрожь благоговения и восторга. Их глаза выискивают мои, губы приоткрыты, будто они собираются произнести мое имя.

Я останавливаюсь перед Дамой с горностаем, портретом Чечилии Галлерани. Вечно капризная и кокетливая любовница герцога Миланского всегда освещала комнату своим остроумием и грацией. Затем перехожу к портрету Джиневры де Бенчи, бедной бледноликой девушки в преддверии свадьбы не по любви. В чертах ее лица столько усталости и печали, словно она уже приготовилась к смерти, которая настигнет ее через пару месяцев после завершения картины. Мне хотя бы посчастливилось испытать настоящую любовь. Печальный взгляд Джиневры де Бенчи всегда напоминает мне об этом.

Каждая картина удивительна по-своему, каждая – произведение искусства. Но не они заставляют мое сердце трепетать от волнения. Та особенная ждет меня в самом конце выставки; ее кожа цвета слоновой кости светится в темноте.

«Прекрасная Ферроньера», или же «Портрет неизвестной», как ее еще называют. Серьезное овальное лицо обрамлено темными, прямыми волосами, голова слегка наклонена. Когда я подхожу ближе, мне начинает казаться, что она следит за мной взглядом, словно ждала моего прихода. Прошло много времени с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Оказавшись лицом к лицу, мы смотрим друг другу в глаза, как в отражение. Я размышляю о ее тайнах. Ее имя было утрачено сотни лет назад, и историки до сих пор спорят, кто же это мог быть. Но для меня важно не ее имя, а то, кем она является сейчас. Она – это каждая потерянная женщина, застигнутая в момент между улыбкой и плачем. И где-то за этими полувсхлипом и полуулыбкой прячутся секреты, известные только ее создателю.

Читать фрагменты других книг