Книга первая. Крепь
Глава первая
1161 год Сна Огни
103 год от основания Малазанской империи
7-й год правления императрицы Ласин
– Не кнутом, так пряником, – бормотала старуха, – но все одно императрица свое возьмет, как и сами боги. – Она отвернулась и сплюнула, а потом поднесла к сморщенным губам грязную тряпку. – Трех мужей да двух сыновей я на войну проводила.
Стоявшая рядом с ней девочка-подросток, дочь рыбака, горящими от возбуждения глазами смотрела на проезжавших мимо кавалеристов и почти не слушала, что там говорит старая карга.
«Ах, какие всадники, какие великолепные кони!»
Дыхание девочки участилось, и она почувствовала, что щеки ее пылают – однако совсем не от жары. День умирал, солнце окрасило багрянцем деревья справа от нее, а ветер с моря приятно холодил лицо.
– Это еще во дни императора было, – продолжила старуха, – чтоб его душу Худ на вертеле зажарил! Помяни мое слово, дитя: Ласин еще усеет землю костьми. Хе-хе, она и начала-то с его косточек, верно?
Юная рыбачка бездумно кивнула. Как и положено простолюдинам, они ждали у обочины: старуха согнулась под мешком репы, постоянно передвигая его с одного костлявого плеча на другое, а девочка удерживала на голове тяжелую корзину. Спереди дорогу заполонили всадники, а позади них насыпь круто обрывалась, переходя в канаву с осколками камней, так что положить мешок было некуда.
– Говорю тебе: Ласин усеет все вокруг костьми. Уж она их вволю поразбрасывает – косточки мужей и сыновей, жен да дочерей. Ей все равно. Империи все равно. – Старуха снова сплюнула. – Три мужа и два сына, по десять монет за голову каждого. Пятью десять, всего получается пятьдесят. Пятьдесят монет в год, – нечего сказать, щедрая плата за одиночество! Холодная зима да холодная постель. Вот так-то, дитя…
Девочка вытерла пыль со лба. Взгляд ее ясных глаз метался между проезжавшими солдатами. Юноши в высоких седлах, сохраняя суровый вид, смотрели строго перед собой. Немногочисленные женщины скакали с удивительно прямыми спинами и казались даже еще более неприступными, чем мужчины. Закатные лучи так блестели на шлемах, что у девочки заболели глаза и затуманилось зрение.
– Ты – дочь рыбака, – заявила старуха. – Я тебя видала на дороге и на берегу. Встречала вас с отцом на рынке. Он руку потерял, так ведь? Тоже подкинул косточек Ласин… – Она рубанула ладонью воздух, а потом кивнула. – Я живу в крайнем от дороги доме. Это уставший дом, и в нем полно уставших вещей, да и сама я им под стать. Я покупаю на свои монеты свечи. Пять свечей зажигаю каждый вечер – это все, что осталось у старой Ригги. А что это у тебя в корзинке?
Девочка не сразу поняла, что вопрос обращен к ней. Она неохотно отвлеклась от созерцания кавалерии и улыбнулась старухе:
– Извините, копыта так стучат. Я не расслышала, что вы сказали?
– Я спрашиваю, что у тебя в корзине, дитя? – повторила Ригга уже громче.
– Бечева. На три сети хватит. Нам одну надо сделать к завтрашнему дню. А то папа последнюю в море потерял: какая-то рыба утащила на глубину. Ильгранд-ростовщик требует деньги, которые дал нам в долг, так что завтра непременно надо что-нибудь поймать. И хорошо бы побольше.
Девочка еще раз улыбнулась, снова перевела взгляд на солдат и вздохнула:
– Красиво, правда?
Рука Ригги быстро метнулась вперед и, ухватившись за черные волосы, молодые и густые, сильно их дернула. Юная рыбачка вскрикнула. Корзина у нее на голове зашаталась, а потом соскользнула на плечо. Девочка лихорадочно пыталась ее удержать, но корзина была слишком тяжелой – она ударилась о землю и треснула.
– Ой-ой-ой! – запричитала бедняжка и попыталась опуститься на колени, но Ригга снова потянула ее за волосы и повернула к себе.
– Слушай меня, дитя! – Кисловатое старческое дыхание ударило девочке в лицо. – Вот уже сто лет Малазанская империя грызет эту землю. Ты-то уже родилась в империи, а я – нет. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, Итко-Кан был вольной страной, со своим собственным флагом. Мы были свободны, красавица.
От зловонного дыхания старухи юную рыбачку замутило. Она плотно зажмурила глаза.
– Запомни эту истину, дитя, иначе покров лжи ослепит тебя навеки. – Голос Ригги стал тягучим и монотонным, и девочка вдруг окоченела.
«Ригга, Риггалая-провидица, свечная ведьма, которая ловит души в свечи и сжигает их. Души горят в огне».
А старуха все не успокаивалась, и в словах ее звучали ледяные нотки пророчества:
– Запомни эту истину. Я последняя, кто говорит тебе правду. А ты последняя, кто меня слушает. Потому мы связаны – ты и я. Да так, что и не разорвешь. – Пальцы Ригги крепче вцепились в волосы девочки. – За морем императрица вонзила свой нож в девственную землю. Теперь кровь вздымается, словно прилив, и он унесет тебя, дитя, если ты не будешь осторожной. Тебе вручат меч, дадут славного коня и пошлют за море. Но тень окутает твою душу. Слушай внимательно! Глубоко внутри схорони эти слова! Ригга сбережет тебя, потому что мы связаны, ты и я. Но это все, что я могу сделать, понимаешь? Узри владыку, повелевающего Тьмой; это его рука освободит тебя, хотя сам он об этом и не узнает…
– Ты что это такое тут вытворяешь? – прогремел вдруг рядом чей-то голос.
Ригга резко обернулась к дороге. Один из кавалеристов осадил коня. Провидица отпустила волосы девочки. Та попятилась, запнулась о камень на обочине и упала. Когда она подняла глаза, всадник уже проскакал мимо. Вслед за ним прогрохотал второй.
– А ну отстань от милашки, старая карга! – прорычал какой-то солдат, проезжая мимо, наклонился в седле и взмахнул закованной в латную перчатку рукой.
Покрытая железной чешуей перчатка с хрустом врезалась в голову Ригги, да так, что от удара женщину развернуло на месте. Старуха упала.
Ригга рухнула буквально на колени девочке, и та в ужасе закричала. Нить алой слюны брызнула ей на лицо. Всхлипывая, бедняжка отползла по камням прочь и ногами оттолкнула тело ведьмы. Затем встала на четвереньки.
Что-то из пророчества Ригги глубоко засело в голове юной рыбачки – что-то тяжелое, как камень, и скрытое от света. Она вдруг поняла, что не может вспомнить ни слова из того, что сказала ей провидица. Девочка протянула руку и, схватив шерстяную шаль Ригги, осторожно перевернула старуху. С одной стороны голова ее была вымазана кровью, стекавшей из-за уха. А еще кровь залила морщинистый подбородок и выступила на губах. Глаза слепо смотрели вдаль.
Девочка отшатнулась, не в силах даже вздохнуть. Она в отчаянии огляделась вокруг. Колонна солдат проехала мимо, оставив за собой только пыль и далекий стук копыт. Репа из мешка Ригги высыпалась на дорогу. Среди растоптанных овощей лежали пять восковых свечек. Девочка наконец сумела с трудом глотнуть пыльного воздуха. Вытирая нос, она посмотрела на свою корзину.
– Забудь про свечи, – пробормотала девочка каким-то глухим, странным голосом. – Их уж не вернуть, так ведь? Костью больше, костью меньше. Забудь. – Она подползла к моткам бечевы, которые выпали из треснувшей корзины, и, когда заговорила, голос ее снова стал молодым. – Нам бечева нужна. Всю ночь будем работать, новую сеть сделаем. Папа ждет. Он стоит сейчас у двери, на дорогу глядит, все меня высматривает.
Она остановилась, и ее тело сотрясла дрожь. Солнечный свет уже почти померк. Странный холод сочился из теней, которые теперь текли по дороге, словно вода.
– Вот и все, – тихо прохрипела дочь рыбака чужим голосом.
На ее плечо опустилась рука в мягкой перчатке, и девочка в ужасе пригнулась.
– Успокойся, малышка, – произнес мужской голос. – Все кончено. Ей уже ничем не поможешь.
Девочка подняла глаза. Над ней склонился какой-то одетый в черное человек, лицо его скрывала тень от низко надвинутого капюшона.
– Это солдат ее ударил, – сказала девочка детским голосом. – А мне домой надо – будем с папой сети плести…
– Давай-ка для начала я помогу тебе встать, – ответил мужчина и подхватил ее под мышки.
Незнакомец выпрямился и играючи поднял девочку, да так, что, прежде чем он поставил ее на землю, ножки в сандалиях некоторое время болтались в воздухе. Теперь она увидела второго человека – значительно ниже ростом, но тоже в черном. Тот стоял на дороге и смотрел вслед кавалеристам.
– Эта жизнь немногого стоила, – не оборачиваясь, произнес он голосом тонким, как у камышовой дудочки. – Жалкая щепотка таланта, да и то дар уж едва теплился. Хотя, возможно, она и была способна на большее, но теперь мы этого уже не узнаем, верно?
Дочь рыбака нетвердой походкой подошла к мешку Ригги и подняла свечу. Затем выпрямилась, взгляд ее вдруг стал тяжелым, и девочка демонстративно сплюнула на дорогу.
Голова второго мужчины резко обернулась к ней. Под его капюшоном, казалось, были одни только тени. Девочка отшатнулась.
– Это была достойная жизнь, – прошептала она. – У Ригги были эти свечи, видите? Целых пять. Пять свечей для…
– Некромантии, – договорил низкорослый.
Высокий, который все еще стоял рядом с девочкой, тихо сказал:
– Да, дитя, вижу. И понимаю, что они значат.
Его спутник фыркнул:
– Пять слабых, безвольных душ, собранных ведьмой. Большое дело. – Он склонил голову набок. – Я их слышу. Они зовут ее.
Слезы навернулись рыбачке на глаза. Казалось, бессловесная боль истекает из какого-то черного камня в ее сознании. Она вытерла щеки и вдруг спросила:
– Откуда вы взялись? Мы вас не видели.
Первый незнакомец чуть развернулся к покрытой гравием дороге.
– Были там, на другой стороне, – ответил он с улыбкой. – Ждали, как и вы.
Второй мужчина хихикнул:
– Вот уж точно – на другой стороне. – Он снова обернулся и вскинул руки.
Девочка ахнула, когда вдруг резко опустилась тьма. На секунду воздух разорвал громкий треск, а потом тьма рассеялась, и рыбачка изумленно раскрыла глаза.
Теперь вокруг человека на дороге сидели семь крупных гончих. Глаза зверей светились желтоватым светом, и все были устремлены в ту же сторону, что и глаза странного незнакомца. Девочка услышала, как тот прошипел:
– Не терпится, да? Тогда вперед!
Псы бесшумно помчались по дороге. Их повелитель повернулся и обратился к своему товарищу:
– Теперь Ласин будет о чем подумать. – Он снова хихикнул.
– Зачем ты все усложняешь? – устало ответил второй мужчина. – Может, не стоит?
Коротышка словно окаменел.
– Поздно. Они уже видят колонну. – Он склонил голову набок. Издалека донеслось отчаянное ржание. Он вздохнул. – Ты уже принял решение, Котильон?
Его собеседник иронически хмыкнул:
– Ты только что назвал меня по имени, Амманас, а значит, все решил за меня. Не можем же мы теперь оставить ее здесь.
– Разумеется, можем, мой старый друг. Но только бездыханной.
Котильон посмотрел на девочку.
– Нет, – тихо возразил он, – она нам вполне подойдет.
Девочка закусила губу. И, продолжая крепко сжимать свечу Ригги, сделала еще один шаг назад, испуганно переводя взгляд с одного человека на другого.
– Жаль, – заметил Амманас.
Котильон чуть заметно кивнул, после чего откашлялся.
– Потребуется время, – сказал он.
Похоже, Амманаса это позабавило.
– А есть ли у нас время? Настоящая месть требует, чтобы жертву выслеживали долго и тщательно. Ты ведь не забыл, какую боль она причинила нам однажды? Ласин и так уже прижали к стене. Она может пасть и без нашей помощи. Ну и какая от этого радость?
Котильон отозвался сухо и холодно:
– Ты всегда недооценивал императрицу. Поэтому мы и оказались в таком вот положении… Нет, – он указал на девочку, – она нам понадобится. Ласин вызвала гнев Семени Луны, разворошила осиное гнездо. Время выбрано идеально.
За ржанием лошадей послышались приглушенные крики, вонзившиеся в самое сердце девочки. Ее взгляд метнулся к неподвижному телу Ригги у обочины, а потом обратно к Амманасу, который медленно к ней приближался. Бедняжка хотела было кинуться прочь, но ноги вдруг ослабли и задрожали. Мужчина подошел вплотную и, казалось, внимательно изучал ее, хотя тени под капюшоном оставались непроницаемыми.
– Ты дочь рыбака? – участливо спросил он.
Она кивнула.
– А имя у тебя есть?
– Довольно, Амманас! – зарычал Котильон. – Не хватало еще играть в кошки-мышки. Поскольку это я ее выбрал, то и имя тоже дам ей сам.
Амманас сделал шаг назад.
– Жаль, – снова сказал он.
Девочка умоляюще подняла руки.
– Пожалуйста, – взмолилась она, обращаясь к Котильону. – Я же ничего не сделала! Мой отец – бедный человек, но он отдаст вам все деньги, какие у нас есть. Я ему нужна, и бечева тоже – он ведь ждет! – Она почувствовала, что между ног вдруг стало мокро, и быстро села на землю. – Я ничего не сделала! – Мучительный стыд обжег девочку, и она, сложив руки, вся сжалась. – Прошу вас!
– У меня нет выбора, дитя, – ответил Котильон. – Ты знаешь наши имена.
– Но я их никогда прежде даже не слышала! – воскликнула девочка.
Он вздохнул:
– После того, что сейчас происходит там, на дороге, тебя непременно допросят. С пристрастием. Есть те, кому наши имена хорошо известны.
– Видишь ли, девочка, – добавил Амманас, подавив смешок, – нас здесь быть не должно. Имена именам рознь. – Он обернулся к Котильону и уже ледяным тоном добавил: – С ее отцом тоже нужно бы разобраться. Послать гончих?
– Нет, – ответил Котильон. – Пусть живет.
– И как же тогда поступим?
– Полагаю, – произнес Котильон, – если предложить хорошее вознаграждение, алчность возьмет свое. – А в следующей его реплике отчетливо прозвучал сарказм. – Уж такое-то чародейство тебе под силу, не так ли?
Амманас хихикнул:
– Бойтесь теней, дары приносящих.
Котильон снова повернулся к девочке. Он широко развел руки. Тени, которые прежде скрывали лицо мужчины, теперь заструились по его телу.
Амманас заговорил, и рыбачке показалось, что его слова звучат откуда-то издалека.
– Она нам идеально подходит. Императрица никогда не сможет ее выследить, Ласин это даже в голову не придет. – Он возвысил голос: – Не так уж это и плохо, дитя, – быть пешкой бога.
– Не кнутом, так пряником, – быстро пробормотала дочь рыбака.
Котильон на миг удивился этому странному заявлению, но потом лишь пожал плечами. Тени рванулись вперед и окутали девочку. От их холодного касания сознание ее рухнуло куда-то вниз, во тьму. Последним ощущением был мягкий воск свечи в правой руке, который словно бы проступил между ее сжатыми в кулак пальцами.
Капитан поерзал в седле и бросил взгляд на женщину, которая ехала рядом.
– Мы перекрыли дорогу с обеих сторон, госпожа адъюнктесса. Всех направляем обходным путем, подальше от моря. Так что слухи исключены: не беспокойтесь, ни слова не просочится.
Офицер промокнул пот на лбу и поморщился. В шерстяном подшлемнике было жарко, да еще он вдобавок натер лоб.
– Что-то не так, капитан?
Он покачал головой, глядя на дорогу:
– Шлем болтается. Когда я в последний раз его надевал, волос у меня было побольше.
Адъюнктесса императрицы ничего не ответила.
В ярких лучах утреннего солнца белое пыльное полотно дороги ослепительно блестело. Капитан чувствовал, как по телу его стекает пот, а бармица шлема цепляется за волоски на шее. У него уже ныла поясница. Капитан вот уже много лет не садился на коня и успел порядком отвыкнуть от верховой езды. При каждом шаге лошади позвонки неприятно похрустывали.
Времена, когда он при виде любого, кто был выше его по званию, моментально вытягивался в струнку, давно миновали. Но эта женщина как-никак являлась адъюнктессой императрицы, личной посланницей Ласин, исполнительницей ее воли. Меньше всего капитану хотелось выказать слабость перед этой дамочкой, молодой и опасной.
Впереди дорога начинала петлять и уходила вверх. Слева дул солоноватый ветер, посвистывая между покрытыми свежими почками деревьями, что росли с этой стороны дороги. После полудня ветер станет горячим, как печка, и вместе с отливом поднимет вонь с полосы прибоя. Солнечный жар принесет и кое-что другое. Капитан надеялся, что к этому моменту он уже вернется в Кан.
Старый вояка пытался не думать о том месте, куда они направлялись. Пусть у его начальницы голова об этом болит. За годы службы Малазанской империи он научился понимать, когда следует перестать думать. И сейчас был именно такой момент.
– Давно тут служите, капитан? – заговорила адъюнктесса.
– Так точно, – проворчал он.
Женщина чуть подождала, а затем уточнила:
– Как давно?
Он замялся:
– Тринадцать лет, госпожа адъюнктесса.
– Значит, еще за императора сражались, – сказала она.
– Так точно.
– И благополучно пережили чистку.
Капитан покосился на свою спутницу. Если женщина и почувствовала его взгляд, то ничем этого не показала. Готовая к бою верхом, она продолжала смотреть на дорогу, легко покачиваясь в седле, слева у нее висел длинный меч в ножнах. Волосы адъюнктессы были либо коротко подстрижены, либо собраны под шлемом. И фигурка грациозная, подумал капитан.
– Что вы на меня уставились? – продолжила адъюнктесса. – Не понимаете, о чем я говорю? Я спрашиваю про чистку, которую проводила императрица Ласин после безвременной кончины своего предшественника.
Капитан скрипнул зубами и опустил подбородок, чтобы натянуть ремешок шлема, – он не успел побриться, и пряжка натерла кожу.
– Ну, положим, убивали далеко не всех. Жителей Итко-Кана не так-то легко расшевелить. Тут у нас обошлось без восстаний и без массовых казней, не то что в других частях империи. Мы просто сидели и выжидали.
– Я так понимаю, – с легкой улыбкой заметила адъюнктесса, – что вы не благородных кровей, капитан.
Он хмыкнул:
– Ну, будь я аристократом, не выжил бы даже тут, в Итко-Кане. Мы оба прекрасно это знаем. Приказания императрицы были предельно четкими, даже канские шуты не посмели бы ослушаться. – Капитан нахмурился. – Так что вы угадали, госпожа адъюнктесса, я и впрямь выслужился из рядовых.
– А в каком последнем сражении вы участвовали?
– На Виканских равнинах.
Долгое время они ехали молча, минуя то одного, то другого солдата на дороге. По левую руку деревья уступили место вересковой пустоши, за которой виднелись белые гребни морских волн.
– Скольких стражников вы поставили на охрану оцепленной территории? – снова заговорила адъюнктесса.
– Одиннадцать сотен, – ответил капитан.
Она повернула к нему голову, взгляд холодных глаз из-под шлема стал жестче. Капитан изучил выражение ее лица. И пояснил:
– Побоище тянется на пол-лиги от моря, госпожа адъюнктесса, и еще четверть лиги по берегу.
Женщина промолчала.
Они подъехали к вершине. Там столпились десятка два солдат, остальные ждали на склоне. Все обернулись к всадникам.
– Лучше приготовьтесь заранее, госпожа адъюнктесса. Зрелище еще то.
Женщина изучала лица солдат, стоявших у обочины. Она знала, что это закаленные в боях мужчины и женщины, ветераны осады Ли-Хена и Виканских войн на северных равнинах. Но тут они увидели нечто такое, что сделало их слабыми и уязвимыми. Солдаты смотрели на посланницу Ласин с таким вниманием, что ей стало не по себе, они словно бы жаждали получить ответ. Адъюнктесса подавила желание заговорить с ними, проезжая мимо. Может, следовало бы хоть как-то успокоить людей? Но она никогда не обладала даром утешения. В этом они с императрицей были похожи.
Откуда-то с той стороны гребня раздавались крики чаек и ворон, их гомон слился в несмолкаемый гул, когда всадники достигли вершины. Не обращая на солдат внимания, адъюнктесса направила коня вперед. Капитан последовал за ней. Они поднялись на гребень и посмотрели вниз. Дорога здесь опускалась примерно на одну пятую часть лиги, а потом снова поднималась по склону прибрежного холма.
Землю укрывали тысячи чаек и ворон, копошившихся в канавах и среди зарослей низкого вереска и дрока. Под этим подвижным черно-белым морем вся земля была равномерно багрово-алой. То тут, то там выпирали ребристые туши лошадей, а между пронзительно кричащими птицами угадывался блеск железа.
Капитан расстегнул ремешок, медленно снял с головы шлем и поставил его на луку седла.
– Госпожа адъюнктесса…
– Меня зовут Лорн, – тихо сказала женщина.
– Сто семьдесят пять мужчин и женщин. Двести десять лошадей. Девятнадцатый полк Итко-Канской Восьмой кавалерийской дивизии. – На миг у капитана перехватило дыхание. Он посмотрел на Лорн. – Погибли все, без исключения. – Конь почуял запах мертвечины и заплясал под ним. Капитан резко натянул поводья, и животное задрожало и замерло, прижав уши и широко раздувая ноздри, все его мускулы напряглись. Жеребец адъюнктессы даже не шелохнулся. – Все успели обнажить оружие и дрались с неведомым врагом. Однако все погибли, не убив при этом ни одного из нападавших. Загадочная история.
– Берег внизу осмотрели? – спросила Лорн, по-прежнему глядя на дорогу.
– Никаких следов высадки, – ответил капитан. – Вообще нигде никаких следов – ни у моря, ни на суше. Трупов на самом деле больше, госпожа адъюнктесса. Фермеры, крестьяне, рыбаки, просто путники на дороге. Всех разорвали на куски – детей, собак, скот. – Он вдруг замолк и отвернулся. – В общей сложности больше четырехсот погибших, – хрипло проговорил он. – Точное число так и не установили.
– Понятно, – произнесла Лорн лишенным эмоций голосом. – Свидетели есть?
– Ни одного.
По дороге к ним приближался молодой всадник. Он пригнулся к холке, успокаивая своего коня, которому предстояло пройти через побоище. Птицы с возмущенными воплями взлетали перед юношей, но стоило ему проехать, как они сразу же снова усаживались на трупы.
– Кто это? – спросила адъюнктесса.
– Лейтенант Ганос Паран, – проворчал капитан. – Недавно к нам переведен. Из Унты.
Лорн прищурилась и посмотрела на всадника. Он добрался до края долины и остановился, чтобы отдать приказания солдатам, расчищавшим дорогу, а потом выпрямился в седле и бросил взгляд в их сторону.
– Паран. Из дома Паранов?
– Так точно. Благородных кровей парень, и все такое.
– Позовите его сюда.
Капитан взмахнул рукой, и Паран пришпорил лошадь. Вскоре он осадил ее рядом с командиром и отдал ему честь.
Сам лейтенант и его конь с ног до головы были покрыты кровью и ошметками плоти. Вокруг жадно кружили мухи и осы. Вблизи лейтенант Паран оказался постарше, чем думала Лорн. И в любом случае лицо у него было красивое и мужественное.
– Были на той стороне, лейтенант? – спросил капитан.
Паран кивнул:
– Так точно, был. Там, внизу, есть рыбацкая деревушка. Около дюжины хибар. Трупы обнаружены во всех, кроме двух. Все лодки вроде как на причале, хотя, может, и не хватает парочки.
– Опишите пустующие дома, лейтенант, – вмешалась Лорн.
Он отмахнулся от обезумевшей осы.
– Первая хижина находится далеко от берега, почти у самой дороги. Мы думаем, госпожа адъюнктесса, что там жила старуха, тело которой нашли на обочине примерно в полулиге к югу отсюда.
– Основания?
– Вещи в доме явно принадлежат одинокой пожилой женщине. К тому же она там часто жгла свечи. Восковые. У старухи на дороге были обнаружены мешок с репой и несколько восковых свечей. В этих краях они дорого стоят.
– Сколько раз вы уже проехали по этому полю, лейтенант? – спросила Лорн.
– Достаточно, чтобы привыкнуть, госпожа адъюнктесса, – скривился тот.
– Хорошо. А что во втором доме?
– Мы полагаем, там жил рыбак с дочерью-подростком. Хибара стоит на самом берегу, напротив причала.
– Оба бесследно исчезли?
– Да, госпожа адъюнктесса. Но мы до сих пор обнаруживаем новые тела в полях рядом с дорогой.
– Однако не на берегу?
– Никак нет, не на берегу.
Адъюнктесса нахмурилась, недовольная тем, что мужчины выжидающе смотрят на нее.
– Капитан, а каким оружием убили ваших солдат?
Капитан замялся, а потом перевел взгляд на лейтенанта:
– Вы там все облазили, Паран. Выскажите свое мнение.
– Слушаюсь, сэр, – ответил Паран и натянуто улыбнулся. – Естественным оружием.
Капитан почувствовал в животе холод. Он очень надеялся, что ошибается.
– Как это понимать? – изумилась Лорн. – В каком смысле – естественным?
– Ну, в основном клыками, – пояснил молодой человек. – Очень крупными и чрезвычайно острыми.
Капитан откашлялся:
– Волков в Итко-Кане не было уже лет сто. В любом случае их трупов нигде не обнаружено…
– Если это были волки, – сказал Паран, глядя на море, – то размером с мулов. Однако не обнаружено вообще никаких следов, госпожа адъюнктесса. Ни одного клочка шерсти.
– Значит, не волки, – заключила Лорн.
Паран пожал плечами.
Женщина набрала полную грудь воздуха, на некоторое время задержала его, а потом медленно выдохнула.
– Я хочу осмотреть рыбацкую деревню.
Капитан уже приготовился надеть шлем, но адъюнктесса покачала головой:
– Вполне достаточно, если меня будет сопровождать лейтенант Паран. А вы, капитан, лучше займитесь ликвидацией последствий. Тела нужно убрать как можно скорее. Все свидетельства бойни – тщательно уничтожить.
– Будет исполнено, госпожа адъюнктесса, – ответил капитан, надеясь, что сумел скрыть облегчение.
Лорн обернулась к молодому дворянину:
– Ну что, лейтенант, вперед?
Он кивнул и развернул коня.
Когда птицы разлетелись с их пути, адъюнктесса невольно позавидовала капитану, который ехал первым. Перепуганные падальщики обнажили перед нею зловещий ковер из сломанного оружия, осколков костей и ошметков плоти. Воздух был горячим, липким, тошнотворным. Она видела солдат, головы которых, несмотря на шлемы, раздавили чьи-то гигантские, невероятно сильные челюсти. Видела разорванные кольчуги, треснувшие щиты и оторванные от тел конечности. Лорн не смогла заставить себя долго осматривать трупы и, пытаясь осмыслить масштаб этого страшного побоища, перевела взгляд на мыс впереди. Ее жеребец, родом из лучшей конюшни Семиградья, потомок многих поколений приученных к крови боевых коней, сбился со своего гордого шага и теперь осторожно выбирал путь среди мертвых тел.
Лорн поняла, что ей нужно отвлечься, и решила занять себя разговором:
– Вы уже получили назначение, лейтенант?
– Нет, госпожа адъюнктесса. Но я рассчитываю служить в столице.
Она приподняла бровь:
– Да ну? И как же вы собираетесь этого добиться?
Паран прищурился и невесело улыбнулся:
– Все устроится наилучшим образом.
– Ясно. – Лорн замолчала. – Отпрыски благородных семейств уже давно не пытаются делать карьеру в армии и держатся тише воды ниже травы, не так ли?
– Это верно. Покойный император с самого начала не питал к нам особой любви. Да и императрица Ласин недалеко от него в этом ушла.
Лорн внимательно посмотрела на спутника.
– Вижу, вы любите рисковать, лейтенант, – сказала она. – И как вам только хватает дерзости поддразнивать посланницу самой императрицы? Вы играете с огнем.
– Я всего лишь говорю правду.
– Как же вы молоды…
Эти слова, похоже, задели Парана за живое. Его гладко выбритые щеки покраснели.
– Госпожа адъюнктесса, я целых семь часов бродил по полю по колено в крови. Я отгонял от трупов ворон и чаек – рассказать вам, чем эти птицы тут занимаются? Вы и правда хотите это знать? Отрывают куски плоти и дерутся за них, пируют, наслаждаясь глазными яблоками и языками, клюют печень и сердце. Угощения тут в изобилии, и они просто разбрасывают мясо во все стороны… – Паран замолчал, с трудом взял себя в руки и выпрямился в седле. – Я больше не молод, госпожа адъюнктесса. Если вы сочли меня излишне дерзким, то мне все равно. Я предпочитаю правду, а не все эти реверансы и расшаркивания.
Они добрались до дальнего склона. Слева узкая тропинка спускалась к морю. Паран указал на нее и направил туда коня.
Лорн последовала за ним, задумчиво взглянула на широкую спину лейтенанта, а затем осмотрела окрестности. Узкая тропа огибала крутой выступ мыса. С одной стороны открывался обрыв, в шестидесяти футах внизу виднелось каменистое дно. Настало время отлива, и волны разбивались о рифы в сотне ярдов от берега. Черные провалы и трещины были наполнены водой, которая тускло блестела под затянутым тучами небом.
Тропа повернула, и они увидели внизу пляж, раскинувшийся полумесяцем. Над ним, у подножия мыса, простирался широкий, поросший травой уступ, на котором сгрудилась дюжина лачуг.
Женщина взглянула в сторону моря. Рыбачьи шаланды покачивались у причала, пустовало лишь одно-единственное место. Птиц поблизости видно не было, да это и понятно.
Адъюнктесса придержала коня. Паран оглянулся и тоже остановился. Он заметил, что его спутница сняла шлем и встряхнула длинными рыжеватыми, мокрыми от пота волосами. Лейтенант развернул коня, подъехал поближе и вопросительно взглянул на нее.
– Хорошо сказано, лейтенант Паран. Люблю прямолинейных людей. – Лорн глубоко вдохнула солоноватый морской воздух, а потом посмотрела юноше в глаза. – Но боюсь, назначения в Унту вам не видать. Отныне вы переходите в мое подчинение.
Он слегка прищурился:
– Что случилось с этими солдатами, госпожа адъюнктесса?
Она ответила не сразу, откинулась в седле и уставилась на далекое море.
– Здесь побывал некий очень могущественный чародей. Трудно сказать, что он затеял, но, полагаю, это все лишь отвлекающий маневр, чтобы мы не догадались об истинной его цели.
Паран от удивления разинул рот.
– Смерть четырехсот людей – это отвлекающий маневр?
– Если бы тот рыбак с дочерью ушли в море, то они бы вернулись с отливом.
– Но…
– Вы не найдете их тел, лейтенант.
Паран был сбит с толку.
– И что теперь?
Лорн развернула коня.
– Возвращаемся.
– И это все? – Юноша ошеломленно посмотрел на нее, а затем поскакал следом. – Погодите, госпожа адъюнктесса, – сказал Паран, поравнявшись с нею.
Женщина бросила на него предостерегающий взгляд.
Лейтенант покачал головой:
– Нет, так не пойдет. Если вы берете меня к себе на службу, я должен знать больше о том, что происходит.
Она снова надела шлем и туго затянула ремешок под подбородком. Длинные волосы слипшимися космами свисали поверх плаща с имперской символикой.
– Хорошо, я объясню. Как вы знаете, лейтенант, я не чародейка…
– Это точно, – с холодной ухмылкой заметил Паран. – Вы просто находите магов и уничтожаете их.
– Не перебивайте. Да, я действительно занимаюсь истреблением колдунов. А это значит, лейтенант, что хотя сама я и не практикую магию, однако имею к ней отношение. В некотором роде. Я разбираюсь в чародействе, знаю, как оно работает, и представляю, как мыслят те, кто его использует. Предполагалось, что мы сочтем, будто эта резня была случайной и якобы тут уничтожали всех подряд, без разбору. Но и то, и другое неправда. Тут наверняка есть ниточка, потянув за которую можно добраться до истины, и мы должны ее найти. Понимаете?
Паран медленно кивнул.
– Вот вам и первое задание, лейтенант, – отправляйтесь в ближайший торговый городок, в… как он там называется?
– Герром.
– Да, в Герром. Местные жители наверняка знали жителей этой деревушки, поскольку покупали у них улов. Расспросите всех, выясните, какая рыбацкая семья состояла из отца и дочери. Добудьте их имена и описание внешности. Если местные начнут упираться, примените силу.
– Это не понадобится, – сказал Паран. – Канцы с готовностью идут на сотрудничество.
Они поднялись по тропе и остановились на дороге. Внизу среди тел медленно катились повозки, волы мычали и били по земле окровавленными копытами. Солдаты громко кричали, и у них над головой вились тысячи птиц. В воздухе пахло паникой. На дальнем конце долины стоял капитан, шлем висел на ремешке у него на локте.
Адъюнктесса некоторое время смотрела на долину суровым взглядом.
– Вы уж постарайтесь, лейтенант, – сказала она, – сделайте это ради них.
Глядя, как приближаются двое всадников, капитан почему-то понял, что для него спокойные дни службы в Итко-Кане сочтены. Шлем на руке вдруг показался ему очень тяжелым. Капитан впился глазами в Парана.
«А все этот хлыщ-дворянчик виноват. Похоже, сотни нитей тянут его шаг за шагом к тепленькому местечку в каком-нибудь мирном городке».
Когда всадники поднялись на гребень, капитан заметил, что Лорн внимательно на него смотрит:
– У меня к вам просьба.
Старый вояка хмыкнул.
«Просьба, как же! Знаем мы эти просьбы. С тобой, голубушка, надо держать ухо востро».
– Конечно, госпожа адъюнктесса. Сделаю все, что в моих силах.
Женщина спешилась, как и Паран. Выражение лица лейтенанта было бесстрастным.
«Что это – заносчивость, или же она подкинула ему какой-то повод для размышлений?»
– Капитан, – начала Лорн, – насколько я знаю, в Кане сейчас идет набор рекрутов. Скажите, вы берете людей из сельской местности?
– В армию? Само собой. Горожане туда не шибко рвутся: им есть что терять. К тому же до них дурные вести доходят быстрее. Ну а крестьяне по большей части еще и не слышали, что в Генабакисе все провалилось в тартарары. Да и вообще, уж больно городские жители изнеженные, вечно ноют. А позвольте поинтересоваться, госпожа адъюнктесса, почему вы спрашиваете?
– Позволяю. – Лорн отвернулась и сейчас наблюдала, как солдаты расчищают дорогу. – Мне нужен список новобранцев. За последние два дня. Горожане меня не интересуют. Только сельские жители, женщины и старики.
Капитан снова хмыкнул.
– Тогда это будет совсем коротенький список, госпожа адъюнктесса.
– Очень надеюсь.
– Вы выяснили, что за всем этим стоит?
– Понятия не имею, – ответила Лорн, по-прежнему следившая за тем, что происходит на дороге.
«Ну-ну, – подумал капитан, – так я тебе и поверил».
– Очень жаль, – проворчал он.
– Кстати, – женщина обернулась к нему, – лейтенант Паран отныне переходит под мое командование. Извольте подготовить соответствующие документы.
– Как прикажете. Обожаю возиться с бумагами, – рискнул пошутить капитан.
Этим он заслужил со стороны адъюнктессы улыбку, впрочем совсем мимолетную.
– Лейтенант Паран уезжает. Прямо сейчас.
Капитан посмотрел на молодого дворянина и сочувственно усмехнулся.
«Служить адъюнктессе – все равно что быть червяком на крючке. А за леску будет дергать сама императрица. Да уж, парню не позавидуешь. Ох уж он и поизвивается!»
Паран, судя по мрачному выражению лица, и сам был не в восторге от подобной перспективы.
– Выполняйте мой приказ, лейтенант, – обратилась к нему Лорн.
– Слушаюсь. – Юноша снова забрался в седло, отдал честь и ускакал прочь по дороге.
Капитан посмотрел ему вслед, а потом уточнил:
– Что-то еще, госпожа адъюнктесса?
– Да.
Ее тон заставил его обернуться.
– Я бы хотела услышать мнение бывалого солдата насчет присутствия отпрысков благородных семей в высшем имперском командовании.
Капитан внимательно посмотрел на нее:
– Боюсь, вам это не понравится, госпожа адъюнктесса.
– Ничего, говорите.
И капитан заговорил.
Шел восьмой день набора в армию, и старший сержант Араган сидел за столом, осоловело глядя на очередного молокососа, которого вытолкнул вперед капрал. Тут, в Кане, им, в общем-то, повезло. Рыбачить лучше всего в тихом омуте, как сказала здешняя военная наместница, кулак Кана. Местные знают о войне лишь понаслышке. Ну а россказни – штука безобидная. От них кровь не течет, с голоду не пухнешь и мозоли себе не натираешь. Если ты молод, полон сил и тебе надоело выгребать в свином хлеву навоз, то, наслушавшись всяких баек, поневоле поверишь, что никакое оружие в мире тебе не страшно, и сам захочешь оказаться героем этих рассказов.
Ох, права старуха. Впрочем, она всегда права.
«Погодите, ребятки, – подумал Араган, – жизнь еще преподаст вам урок. Вот увидите, как оно все обстоит на самом деле, и сразу захотите обратно в свою деревню».
День выдался плохой: местный капитан сорвался с места, прихватив с собой три роты, но куда и зачем – никто понятия не имел. И, будто этого мало, не прошло и десяти минут, как прямо из Унты явилась адъюнктесса императрицы – наверняка через один из этих проклятых магических Путей. Хотя сам Араган никогда и не видел Лорн, одного имени этой женщины было достаточно, чтобы он задрожал и покрылся холодным по́том на горячем сухом ветру. Убийца магов, этакий ядовитый скорпион в кармане Малазанской империи.
Араган уставился в бумаги на столе и подождал, пока капрал откашляется. Потом поднял глаза.
Увидев очередного рекрута, старший сержант опешил. Хотел даже разразиться тирадой, специально придуманной для того, чтобы гнать взашей малышню, однако уже в следующую секунду передумал и ничего не сказал. Кулак Кана выразилась вполне ясно: если у рекрута есть две руки, две ноги и голова на плечах – берите. В Генабакисе сейчас такое творится, что постоянно нужно свежее пушечное мясо.
Он ухмыльнулся, глядя на девочку. Она точно соответствовала требованиям кулака. И все же…
– Послушай, дитя, ты хоть представляешь себе, что такое служить в армии?
Девочка кивнула. Она смотрела на Арагана сосредоточенным и холодным взглядом.
Лицо вербовщика помрачнело.
«Проклятие, ей же лет двенадцать-тринадцать, не больше. А если бы это была моя дочь?.. И почему у нее глаза кажутся такими старыми?»
В последний раз он видел нечто подобное у Моттского леса, в Генабакисе: они шли по сельской местности, опустошенной пятилетней засухой и десятью годами войны. Такой взгляд бывает у тех, кто пережил голод и видел смерть. Он нахмурился:
– Как тебя зовут, девочка?
– Значит, вы меня берете? – тихо спросила она.
Араган кивнул, его череп неожиданно сдавила сильная боль.
– Получишь назначение через неделю, если у тебя нет особых пожеланий.
– Я хочу участвовать в Генабакисской кампании, – тут же ответила девочка. – Служить под командованием верховного кулака Дуджека Однорукого.
Араган заморгал.
– Я сделаю соответствующую пометку, – тихо сказал он. – Как тебя зовут, солдат?
– Жаль. Меня зовут Жаль.
Араган быстро записал имя.
– Можешь идти, солдат. Капрал тебе все объяснит. – Когда девочка подошла к двери, он поднял глаза. – И ноги помой.
Араган еще некоторое время продолжал писать, но потом остановился.
«Странно… Дождя не было вот уже несколько недель. И грязь в этих краях была серо-зеленая, а не темно-красная. – Он бросил перо на стол и начал растирать виски. – Хорошо хоть головная боль отступила».
Герром находился в полутора лигах от моря, если ехать по Старо-Канскому тракту, проложенному еще в давние времена. Но с тех пор как Малазанская империя построила вдоль берега новую дорогу, им пользовались редко. Теперь по тракту в основном передвигались пешком – местные крестьяне и рыбаки со своим товаром. Сейчас тут было безлюдно: только разорванные тюки с одеждой, треснувшие корзины да растоптанные овощи – вот и все свидетельства их недавнего присутствия. Хромой мул, последний свидетель этого исхода, бездумно стоял, перебирая ногами, посреди целой горы риса. Животное бросило вслед Парану печальный, безнадежный взгляд. Похоже, мусор лежал здесь не дольше дня, фрукты и зелень только-только начали гнить на послеполуденной жаре.
Пустив коня медленным шагом, лейтенант смотрел, как в пыльном мареве проступают первые дома торгового городка. Между ветхими кирпичными постройками не было заметно никакого движения; всадника не облаивали собаки, только брошенная тачка одиноко кренилась на единственном колесе. Вокруг царила мрачная тишина, воздух был неподвижен, не пели птицы. Паран чуть выдвинул меч из ножен.
Рядом с первыми домами он остановил коня. Похоже, бегство местных жителей было быстрым и паническим. Однако, несмотря на спешку, в которой они покинули город, лейтенант не обнаружил ни трупов, ни каких-либо следов борьбы. Паран глубоко вздохнул, а потом направил лошадь вперед. Главная – и по сути единственная – улица городка вела к т-образному перекрестку у двухэтажного здания Имперской управы. Окованные жестью ставни были закрыты, тяжелая дверь заперта. Приближаясь к управе, Паран внимательно смотрел по сторонам и вообще держался начеку.
Перед зданием он спешился, привязал кобылу к коновязи и оглянулся на улицу позади. Никакого движения. Обнажив клинок, лейтенант шагнул к двери.
И тут же остановился, услышав изнутри низкий звук, слишком тихий, чтобы его можно было уловить раньше, – что-то вроде невнятного бормотания, от которого волосы поднялись дыбом на загривке. Паран просунул в щель меч и задвинул острие под щеколду. Он поднимал железную планку вверх, пока та не свалилась с крюка, а потом распахнул дверь.
В сумраке внутри он уловил какое-то движение, что-то хлопнуло, и тихое гудение воздуха донесло до Парана сильный запах гниющей плоти. Во рту пересохло, и, тяжело дыша, молодой человек стал ждать, пока глаза привыкнут к темноте.
Перед ним был вестибюль управы, и он оказался наполнен неясным движением, жутковатым гудением голосов. В помещении было множество черных голубей, которые продолжали ворковать с ледяным спокойствием. На полу лежали облаченные в форму тела – среди птичьего помета и покачивающегося черного покрова. Смешанный запах пота и смерти висел в воздухе – густой, как дым.
Паран шагнул внутрь. Голуби зашуршали, но по большей части не обратили на него внимания. Ни один даже не порхнул к открытой двери.
Из тени на лейтенанта взирали мертвецы: распухшие лица с безжизненными глазами, посиневшие, словно от удушья. Паран посмотрел на одного из солдат.
– Кажется, теперь носить форму стало опасно для здоровья, – пробормотал он.
«И черные птицы словно бы служат по мертвецам шутовскую заупокойную. Впрочем, такой мрачный юмор мне больше не по душе».
Он встряхнулся и прошел по комнате. Голуби с курлыканьем расступались перед его сапогами. Дверь в кабинет начальника управы была нараспашку. Через щели в ставнях сочился слабый свет. Паран вложил меч в ножны и вошел в кабинет. Мертвый капитан по-прежнему сидел на своем месте, его лицо распухло, окрасившись всеми оттенками синего, зеленого и серого.
Лейтенант смахнул влажные перья со стола и просмотрел свитки. Листы папируса рассыпались от его прикосновения, оставляя между пальцами маслянистую труху.
«А они тщательно заметают следы».
Паран развернулся, быстро миновал вестибюль и снова вышел на солнечный свет. Он аккуратно притворил за собой дверь в управу – как сделали это уходящие жители городка.
Мало кто решится иметь дело с темной порчей колдовства. Можно ведь ненароком и запачкаться.
Паран отвязал кобылу, забрался в седло и поскакал прочь из покинутого городка. Не оглядываясь.
Солнце тяжелым, распухшим шаром зависло среди багровых туч на горизонте. У Парана слипались глаза. День выдался долгим. «Кошмарный денек, что и говорить». Земли вокруг, совсем еще недавно такие знакомые и безопасные, стали вдруг чем-то другим, по ним теперь катились темные потоки чародейства. Проводить ночь под открытым небом лейтенанту совсем не хотелось.
Его лошадь тяжело ступала, низко опустив голову, а сумерки меж тем медленно сгущались. Парана сковали цепи мрачных мыслей, он устало пытался разобраться во всем, что произошло с утра.
Он наконец-то вырвался из этого болота, не придется больше служить под началом унылого немногословного капитана в Канском гарнизоне. Судя по всему, теперь перспективы перед ним открываются просто блестящие. Еще неделю назад лейтенанту бы и в голову не пришло, что его карьера может сделать такой крутой поворот и он станет помощником самой адъюнктессы. Хотя отец и сестры были не слишком довольны тем, какую профессию выбрал для себя Ганос, наверняка родные сильно удивятся, а может, даже и придут в восторг. Как и многие отпрыски благородных фамилий, Паран с детства подумывал о военной службе, потому что мечтал о славе, да и вообще скучная и размеренная жизнь аристократии ему претила. Юноша хотел заниматься чем-то более важным, нежели торговать вином или следить за разведением лошадей.
Словом, он был одним из многих, кто поступил на военную службу, мечтая сделать карьеру и дослужиться до высоких чинов. Однако Ганосу не повезло: его послали в Кан, где гарнизон опытных ветеранов вот уже почти шесть лет подряд зализывал раны. Здесь мало кто уважал не нюхавшего пороху лейтенанта, а уж тем более – отпрыска аристократического семейства.
Хотя после той резни на дороге отношение к нему, скорее всего, изменилось. Паран справился лучше многих ветеранов, чему в значительной степени способствовало и то, что его лошадь была самых лучших кровей. Да еще и вдобавок, чтобы продемонстрировать окружающим хладнокровие и выучку, он сам вызвался осмотреть место побоища.
И ведь хорошо справился, хотя осмотр дался ему, прямо скажем, нелегко. Блуждая среди трупов, Паран слышал беспрестанные крики, которые звучали у него в голове. Юноша высматривал детали, подмечал странности – необычная поза, необъяснимая улыбка на лице мертвого солдата, – но хуже всего было то, что произошло с лошадьми. Покрытые коркой засохшей пены ноздри и губы – свидетельство охватившего их ужаса – и еще эти раны, кошмарные, огромные и смертельные. Желчь и испражнения замарали коней, и все вокруг было покрыто блестящим ковром из пятен крови и ошметков плоти. Паран едва не плакал, глядя на этих некогда гордых животных.
Он поерзал в седле, чувствуя, как ладони становятся влажными там, где касаются резной луки. Целый день Паран не позволял себе дать слабину, но теперь его мысли настойчиво возвращались к ужасной сцене побоища. Все это время он держался твердо и решительно, однако сейчас в душе юноши вдруг словно бы что-то сломалось, зашаталось, угрожая лишить его равновесия. Пожалуй, напрасно Ганос с демонстративным презрением взирал на ветеранов из своего отряда, когда они падали на колени у обочины дороги, сотрясаясь от рвотных позывов. Последней каплей стало то, что Паран увидел в управе Геррома: страшное зрелище обрушилось беспощадным ударом на его и так уже вконец измученное сердце, разрывая в клочья панцирь невозмутимости, который до сих пор позволял лейтенанту владеть собой.
Паран с трудом выпрямился. Он сказал адъюнктессе, что его молодость закончилась. Да и много чего еще наговорил – бесстрашно, равнодушно, позабыв про осторожность, которой отец учил его встречать многоликую махину империи.
И где-то невообразимо далеко в памяти Парана вдруг прозвучали давным-давно услышанные слова: «Живи тихо». Он отмахнулся от этой мысли еще тогда, отвергал ее и теперь. Что ж, адъюнктесса его заметила. Однако сейчас юноша впервые засомневался, стоит ли этим гордиться. Интересно, что бы сказал сейчас тот хлебнувший лиха воин, которой много лет назад стоял рядом с ним на стене Паяцева замка? Наверное, презрительно плюнул бы Парану под ноги. «Ну что, стал героем? Лучше бы ты меня послушался, сынок».
Кобыла вдруг остановилась, неуверенно перебирая на месте копытами. Паран схватился за оружие, с тревогой оглядываясь в наступивших сумерках. Дорога шла среди рисовых полей, ближайшие крестьянские лачуги стояли на гряде холмов в сотне шагов отсюда. Но путь его преграждала какая-то фигура.
Чье-то холодное дыхание обдало его – или то был ветер? Лошадь задрожала, раздула ноздри и прижала уши.
Незнакомец – мужчина, судя по росту, – был в одежде всех оттенков зеленого: из-под плаща с капюшоном выглядывали выцветшая туника и льняные рейтузы, прикрытые снизу сапогами из зеленой кожи. За тонкий ремень был заткнут длинный нож – излюбленное оружие воинов Семиградья. На руках мужчины, бледно-серых в вечернем свете, поблескивали многочисленные кольца – по два на каждом пальце. Он вскинул руку, в которой держал глиняный кувшин.
– Хотите пить, лейтенант? – Голос у незнакомца был мягкий и удивительно мелодичный.
– У вас ко мне дело? – спросил Паран, не отпуская меча.
Странный человек улыбнулся и отбросил на спину капюшон. Вытянутое лицо, светло-серая кожа и необычные раскосые глаза. Выглядел незнакомец лет на тридцать, но волосы его были седыми.
– Госпожа адъюнктесса попросила меня об услуге, – сказал он. – Она с нетерпением ждет вашего доклада. Я должен вас сопроводить к ней… и побыстрее. – Он потряс кувшин. – Но сначала – трапеза. В моих глубоких карманах припрятано славное угощение – куда лучшее, чем способны предложить никчемные канские крестьяне. Давайте присядем здесь, на обочине, лейтенант. Можем побеседовать и понаблюдать, как селяне трудятся. Меня зовут Шик.
– Я слышал это имя, – кивнул Паран.
– Что ж, неудивительно, – ответил Шик. – Я личность известная. Кровь тисте анди течет в моих жилах, хотя ей и тесно в человеческом теле. Кстати, именно от моей руки пал королевский род Унты – король с королевой, их сыновья и дочери.
– А также двоюродные и троюродные родственники…
– Ну да, необходимо было извести всех под корень. В этом заключался мой профессиональный долг когтя, тем паче что я отличаюсь непревзойденным мастерством. Но вы так и не ответили на мой вопрос, лейтенант.
– На какой вопрос?
– Жажда вас мучает?
С недовольным видом Паран спешился.
– По-моему, вы сказали, что госпожа адъюнктесса просила нас поспешить.
– И мы поспешим, лейтенант, едва лишь наполним желудки и побеседуем, как пристало воспитанным людям.
– Вот уж не думал, что среди когтей, особенно таких, кто отличается непревзойденным мастерством, ценятся хорошие манеры.
– Однако именно этот навык я чту превыше других, хотя в наши невеселые дни он и не слишком часто находит себе применение, лейтенант. Надеюсь, вы не откажетесь уделить мне немного своего драгоценного времени, раз уж мне выпала честь сопровождать вас?
– О чем бы вы там ни договорились с адъюнктессой, это ваше дело, – сказал, подходя поближе, Паран. – Лично я не испытываю к вам никаких чувств, Шик. Кроме неприязни.
Коготь присел и извлек из карманов несколько свертков и два хрустальных кубка. Затем откупорил кувшин.
– Старые раны не заживают, да? Но мне-то сказали, что вы избрали иной путь, покинули унылые и тесные ряды аристократии. – Он наполнил кубки вином янтарного цвета. – Вы теперь едины с телом Малазанской империи, лейтенант. Она командует вами, а вы беспрекословно подчиняетесь ее приказам. Вы – крошечный мускул в этом теле. Не больше. Но и не меньше. Время старых обид давно миновало. И поэтому, – Шик отставил кувшин и протянул Парану кубок, – давайте выпьем за ваше новое назначение, лейтенант Ганос Паран, личный помощник адъюнктессы Лорн.
Продолжая хмуриться, Паран принял кубок.
Они выпили.
Шик усмехнулся, достал шелковый платок и промокнул губы.
– Ну вот, не так уж и трудно найти общий язык, верно? Позволите называть вас по имени?
– Лучше просто лейтенант Паран. А вы? Какой титул носит командир когтей?
Шик снова усмехнулся:
– Когтями по-прежнему командует Ласин. А я просто ей помогаю, выполняю различные поручения. Да, представьте, я тоже всего лишь помощник адъюнктессы. Обращайтесь ко мне без церемоний: просто по имени, которое вам известно. Я считаю, что не стоит бездумно следовать формальному этикету, когда люди уже достаточно знакомы.
Паран сел на грязную дорогу. И поинтересовался:
– А с чего это вы вдруг решили, что мы уже свели близкое знакомство?
– Ну, видите ли… – Шик начал разворачивать свертки, и на свет появились сыр, пирожки, фрукты и ягоды. – Я свожу знакомство с людьми двумя способами. Вы видели второй.
– А первый?
– Увы, в таких случаях у меня обычно нет времени на формальные представления.
Паран устало снял шлем.
– Хотите узнать, что я обнаружил в Герроме? – спросил он, приглаживая рукой свои черные волосы.
Шик пожал плечами:
– Если хотите, можете рассказать.
– Пожалуй, я лучше подожду встречи с адъюнктессой.
Коготь улыбнулся:
– А вы быстро учитесь, Паран. Правильно, никогда не разбрасывайтесь сведениями. Слова, как и монеты, выгодно накапливать.
– Пока не умрешь на золотом ложе, – заметил Паран.
– Вы голодны? Ненавижу есть в одиночестве.
Лейтенант принял от Шика кусок пирога.
– Так адъюнктесса и вправду требует спешки или вы здесь по каким-то другим причинам?
Коготь с улыбкой поднялся.
– Увы, наша приятная беседа окончена. Нам пора в путь, – сказал он и обернулся к дороге.
Паран увидел, как завеса над трактом разорвалась тусклым желтоватым светом.
«Да это же магический Путь, тайная тропа чародеев».
– Худов дух! – выдохнул лейтенант, пытаясь совладать с внезапной дрожью.
Оказавшись внутри, Паран разглядел ограниченную с обеих сторон невысокими насыпями сероватую тропу, с нависшим над ней непроницаемым охряным туманом. Воздух врывался в портал, словно дыхание, и, когда невидимый сквозняк поднял небольшие пыльные смерчи, лейтенант понял, что земля там густо усыпана пеплом.
– Вам придется к этому привыкнуть, – сказал Шик.
Паран взял кобылу под уздцы и повесил шлем на луку седла.
– Я готов.
Коготь бросил на спутника быстрый оценивающий взгляд, а затем первым шагнул на магический Путь.
Паран последовал за Шиком. Портал позади закрылся, и там появилось продолжение тропы. Итко-Кан исчез, а вместе с ним пропали все признаки жизни. Мир, в который попали Паран и Шик, был бесплоден и мертв. Насыпи по сторонам дороги тоже оказались из пепла. Воздух царапал горло и оставлял на языке привкус металла.
– Добро пожаловать на имперский магический Путь, – с некоторой ноткой сарказма провозгласил Шик.
– Благодарю вас.
– Он создан силами тех… кто жил здесь раньше. Кому по плечу подобное? Это ведомо лишь богам.
Они двинулись вперед.
– Я так понимаю, – сказал Паран, – что на самом деле ни один бог не претендует на этот магический Путь. Просто таким образом вы успешно морочите головы сборщикам податей, привратникам, стражам невидимых мостов и всем прочим, кто, как говорят, обитает на магических Путях, якобы принадлежащих бессмертным хозяевам.
– Думаете, на магических Путях столько народу? – хмыкнул Шик. – Фантазии невежд меня всегда забавляли. Что ж, полагаю, в этом кратком путешествии вы будете для меня приятным спутником.
Паран замолчал. За спрессованными кучами пепла горизонт – место схождения охряного неба и серо-черной земли – казался совсем близким. Лейтенант почувствовал, как под кольчугой по телу его побежали ручейки пота. Кобыла тяжело фыркнула.
– Если вам интересно, – проговорил через некоторое время Шик, – госпожа адъюнктесса сейчас в Унте. Мы воспользуемся этим магическим Путем, чтобы преодолеть расстояние в три сотни лиг всего за несколько часов. Некоторые думают, что империя слишком разрослась, кое-кто даже воображает, что рука императрицы Ласин не дотянется до дальних провинций. Однако, как вы только что могли убедиться, Паран, так могут считать только глупцы.
Лошадь снова фыркнула.
– В чем дело? Я вас так пристыдил, что вы замолчали? Прошу прощения, лейтенант, за то, что насмехался над вашим невежеством… Это была всего лишь шутка.
– Шутники всегда рискуют, – ответил Паран.
Теперь уже надолго замолчал Шик.
Прошли часы, но освещение не изменилось. Несколько раз они миновали такие места, где боковые насыпи из пепла были разрушены, словно там неуклюже проползло некое гигантское существо: широкие, склизкие следы уходили прочь, в сумрак. В одном из таких мест они обнаружили темное пятно, покрытое ржавой коркой, и обрывки кольчужных колец, рассыпанные в пыли. Шик внимательно все осмотрел. Паран не сводил с когтя пристального взгляда.
«Не так уж здесь и безопасно, как ты хотел меня убедить. Тут ходят чужаки, и они отнюдь не дружелюбны».
Лейтенант вовсе не удивился, когда заметил, что после этого Шик ускорил шаг. Вскоре они оказались возле каменной арки. Ее поставили тут недавно, и Паран понял, что она сделана из так называемого унтийского базальта, который добывали в одном из карьеров неподалеку от столицы. Стены их фамильного особняка были выложены из этого же серо-черного блестящего камня. В центре арки, высоко над их головами, был вырезан герб Малазанской империи – когтистая рука, сжимавшая хрустальный шар.
За аркой царила тьма.
– Ну что, прибыли? – прочистив горло, спросил Паран.
Шик резко обернулся к нему:
– Нельзя ли быть повежливее, лейтенант? Вам бы лучше отбросить присущую знати надменность.
Паран с улыбкой поднял руку:
– Ведите же, проводник.
Взмахнув плащом, Шик шагнул под арку и исчез.
Лошадь начала упираться, когда Паран потянул ее к арке, и вскинула голову. Он попытался успокоить кобылу, но тщетно. Наконец лейтенант забрался в седло, потянул поводья и сильно пришпорил лошадь, которая резко прыгнула в пустоту.
Темнота взорвалась, и они вновь оказались в привычном мире, полном света и красок. Когда лошадь приземлилась, из-под копыт у нее во все стороны с треском полетели кусочки гравия. Паран остановил кобылу, моргая и оглядываясь. Огромный зал, потолок поблескивает чеканным золотом, стены украшены гобеленами. И к ним приближаются вооруженные стражники.
Кобыла испуганно попятилась – и сбила с ног Шика, который моментально растянулся на полу. Тяжелое копыто устремилось к нему и чуть-чуть не пробило бедняге голову. Снова раздался хруст: только это был не гравий, понял Паран, а кусочки мозаики. Шик перекатился набок, вскочил на ноги, громко выругался и злобно уставился на лейтенанта.
Стражники, будто подчинившись беззвучному приказу, медленно отступили на свои места у стен. Паран отвел взгляд от Шика. Впереди виднелось возвышение, на котором располагался престол из изогнутых костей. На троне восседала императрица Ласин.
В зале воцарилась тишина, которую нарушал только хруст полудрагоценных камней под копытами кобылы. Поморщившись, Паран спешился, с опаской поглядывая на женщину на троне.
Ласин мало изменилась с момента их первой встречи; одета просто, украшений нет совсем, а коротко остриженные волосы кажутся светлыми на фоне голубоватого оттенка ее непримечательного лица.
При взгляде на Парана карие глаза императрицы недовольно сузились. Лейтенант поправил перевязь с мечом, скрестил руки на груди и поклонился в пояс:
– Ваше величество.
– Я вижу, – протянула Ласин, – ты не внял совету, который семь лет назад дал тебе бывалый командир.
Юноша удивленно заморгал.
– Правда, и сам он тоже, – продолжила императрица, – не прислушался к моему совету. Любопытно, какое божество свело вас тогда вместе на крепостной стене, – я бы заказала службу, чтобы почтить его чувство юмора. Да ты никак вообразил, лейтенант, что имперская арка ведет в конюшню?
– Моя лошадь не хотела входить в нее, ваше величество.
– И на то у нее, безусловно, имелись причины.
Паран улыбнулся:
– Ее порода славится умом, в отличие от меня. Прошу принять мои глубочайшие извинения.
– Шик сопроводит тебя к адъюнктессе. – Императрица взмахнула рукой, и стражник шагнул, чтобы забрать поводья лошади.
Паран снова поклонился, а затем с улыбкой обернулся к когтю.
Шик провел его к боковой двери.
– Идиот! – прошипел коготь, когда дверь за ними плотно закрылась.
Затем быстро зашагал по узкому коридору. Лейтенант даже не старался угнаться за провожатым – наоборот, заставил того остановиться и ждать в другом конце коридора, где начиналась лестница.
Лицо Шика потемнело от ярости.
– А что там ее величество говорила про крепостную стену? Вы уже встречались прежде? Когда?
– Поскольку сама императрица не пожелала этого объяснить, я могу лишь последовать ее примеру, – ответил Паран. Он посмотрел на истертые ступени. – Значит, мы в Западной башне, да? Ее еще называют башней Праха…
– Поднимайтесь на верхний этаж, лейтенант. Адъюнктесса ждет вас в своих покоях – других дверей нет, так что не заблу́дитесь, просто идите на самый верх.
Паран кивнул и зашагал по лестнице.
Дверь в верхнюю комнату башни была распахнута. Паран постучал костяшками пальцев по косяку и вошел. Адъюнктесса сидела на скамье в дальнем конце комнаты, спиной к широкому окну. Через раскрытые ставни в комнату лился розовый свет восходящего солнца. Женщина одевалась. Паран замер в смущении.
– Я не отличаюсь стыдливостью, – сказала Лорн. – Входите и закройте дверь.
Паран исполнил эту ее просьбу. Он осмотрелся. Стены были увешаны выцветшими гобеленами. Каменный пол покрывали истертые шкуры. Мебель – весьма немногочисленная – была старой, напанского стиля, то есть безыскусной.
Адъюнктесса поднялась, чтобы втиснуться в свой кожаный доспех. Ее волосы заблестели в розоватом утреннем свете.
– Вы, похоже, устали, лейтенант. Прошу, садитесь.
Паран обернулся, нашел стул и благодарно опустился на него.
– Ну, докладывайте.
– Следы хорошо замели, госпожа адъюнктесса. Те люди, что остались в Герроме, теперь уже вряд ли заговорят.
Она затянула последний ремешок.
– Если только я не пошлю туда некроманта.
Юноша хмыкнул:
– Может, голубей спросим? Полагаю, такую возможность тоже предусмотрели.
Она взглянула на него, изумленно приподняв бровь.
– Простите, госпожа адъюнктесса. Сейчас объясню. Похоже, в роли предвестников смерти там выступили… птицы. Если мы будем смотреть глазами мертвых солдат, то, боюсь, только их и увидим.
– Вы сказали – «голубей»?
Он кивнул.
– Любопытно.
Лорн помолчала. Паран еще некоторое время смотрел на нее. А потом поинтересовался:
– Я выступал в роли приманки, госпожа адъюнктесса?
– Нет.
– А удивительно своевременное появление Шика?
– Я просто воспользовалась удобным случаем.
Молодой человек замолчал. Стоило лишь закрыть глаза, как его голова качнулась. До этого Паран и сам не понимал, насколько вымотался. Даже не сразу сообразил, что адъюнктесса обращается к нему. Он встряхнулся и выпрямился:
– Виноват!
Лорн стояла прямо перед ним.
– Спать будете потом, лейтенант. Не сейчас. Я говорила о вашем будущем: так что стоило бы послушать. Итак, вы выполнили свое задание, как и было приказано. Более того, вы показали себя… э-э-э… весьма жизнестойким. Для всего внешнего мира, лейтенант, наши с вами дела окончены. Вы вернетесь в офицерский корпус здесь, в Унте, и получите новое назначение. Что же касается вашего пребывания в Итко-Кане, ничего странного там не происходило, вы меня поняли?
– Так точно.
– Вот и прекрасно.
– А позвольте поинтересоваться, госпожа адъюнктесса, что же там на самом деле случилось? Мы прекращаем расследование? И никогда не узнаем правду? Мы готовы с этим смириться? Или же меня просто отстраняют от дела?
– Лейтенант, тут следует действовать с предельной осторожностью, но мы непременно продолжим расследование, причем вы сыграете в этом важнейшую роль. Я решила – быть может, ошибочно, – что вы захотите пройти весь путь до конца и быть рядом, когда настанет час отмщения. Я права? Или, возможно, вы уже видели достаточно и теперь хотели бы вернуться к нормальной жизни?
Он зажмурился:
– Госпожа адъюнктесса, я не намерен отступать и хочу быть там, когда придет время.
Женщина молчала, и, даже не открывая глаз, лейтенант знал, что она внимательно изучает его, оценивает. Ну что же, Паран свое желание высказал; теперь решение за ней.
– Мы станем действовать без особой спешки. Приказ о вашем новом назначении будет подписан через несколько дней. А пока что возвращайтесь домой, в поместье своего отца. Отдохните.
Паран открыл глаза и поднялся на ноги. Когда он подошел к двери, Лорн снова заговорила:
– Лейтенант, надеюсь, вы не повторите ту свою выходку в тронном зале?
– Сомневаюсь, что второй раз это будет выглядеть столь же забавно, госпожа адъюнктесса.
Оказавшись на лестнице, Паран услышал в комнате за спиной некие подозрительные звуки, похожие на кашель. Ведь вряд ли это могло быть чем-то другим.
Ведя лошадь по улицам Унты, Паран чувствовал себя полностью опустошенным. Знакомые места, плотная, бесконечная толпа, громкие голоса и смешение языков – все это казалось странным, непривычным. На самом деле изменился не внешний мир, а что-то внутри самого юноши, поскольку он теперь воспринимал все иначе. Он вдруг ощутил себя в родном городе чужаком, изгоем.
Но Унта была все той же, прежней: перед Параном один за другим открывались привычные виды столицы. Преимущество благородной крови позволяло удерживать окружающий мир на расстоянии, разглядывать его со стороны, отгородившись от простонародья невидимым барьером.
«Да уж, аристократическое происхождение – это дар… и проклятие».
Правда, теперь Парана не сопровождали телохранители. Знать давно уже утратила былые преимущества, и сейчас юношу защищала только военная форма. При взгляде на него было сразу ясно, что перед тобой не ремесленник, не разносчик, не торговец, а солдат. Клинок Малазанской империи, каких у нее – десятки тысяч.
Лейтенант миновал Высокие ворота и поднялся по Мраморной дороге, вдоль которой уже начали появляться первые дома богатых торговцев – в стороне от мощеной улицы, полускрытые заборами. Пестрая листва терялась на фоне ярко раскрашенных стен; многолюдная толпа постепенно рассеялась, возле арочных ворот по обеим сторонам стояли наемные стражники. В знойном воздухе уже не чувствовалось вони сточных вод и подгнившей еды, сейчас ветер приносил прохладу невидимых фонтанов и ароматы цветов.
Запахи детства.
Паран поднимался все выше в Благородный квартал; теперь повсюду встречались роскошные особняки. Тут жила родовая знать, по праву гордившаяся вековой историей и золотом, приобретенным еще в незапамятные времена. Малазанская империя со всеми ее прозаическими заботами казалась отсюда чем-то далеким и нереальным. Здесь многие семьи прослеживали свою историю на семь веков назад, к тем кочевникам, которые впервые пришли в эти земли с востока. Они, как водится, не отличались миролюбием, а потому огнем и мечом покорили дальних родичей канцев, которые выстроили свои деревни на побережье. Постепенно воинственные всадники превратились в процветающих коневодов и торговцев вином, пивом и тканями. Власть клинков сменилась властью золота, теперь аристократы вели совсем иные сражения: интриговали и заключали торговые договоры, не гнушаясь обмана и подкупа… Паран считал, что, поступив на военную службу, замкнет круг, вновь взяв в руки оружие, как его давний предок, много веков назад положивший начало их роду, сильному и жестокому. Однако, сделав этот выбор, Ганос навлек на себя отцовское проклятие.
Юноша подошел к знакомой калитке – высокой двери на боковой стене, выходившей в переулок, который в другой части города считался бы широкой улицей. Стражника тут не было, и Паран дважды потянул за тонкую цепочку колокольчика. После чего в одиночестве застыл посреди переулка в ожидании ответа.
С другой стороны звякнул засов, кто-то выругался, и дверь распахнулась. Громко, словно бы протестуя, взвизгнули петли.
Паран с изумлением уставился на незнакомого мужчину, который открыл ему. Старик, все лицо покрыто шрамами, серые глаза слезятся. Одет в латаную-перелатаную кольчугу, чей неровный край обрывается у колен. Потхельм весь бугрится от выправленных вмятин, но ярко начищен.
Стражник внимательно осмотрел Парана с ног до головы и проворчал:
– А гобелен-то ожил.
– Что? – изумился юноша.
Стражник пошире раскрыл дверь.
– Постарше стал, конечно, но узнать можно без труда. Вот что значит хороший художник, ну все сумел передать: и манеру держаться, и выражение лица. Добро пожаловать домой, Ганос.
Паран провел лошадь через узкий дверной проем. Дорожка шла между двумя хозяйственными постройками усадьбы, над головой виднелся клочок неба.
– Я тебя не знаю, солдат, – сказал Паран. – Но, судя по всему, мой портрет видели все местные стражники. Он теперь у вас в казарме вместо половой тряпки?
Старик хмыкнул:
– Что-то вроде того.
– Как тебя зовут?
– Гамет, – ответил стражник. Он запер калитку и теперь топал вслед за лошадью. – Служу вашему отцу вот уж три года.
– А чем ты занимался прежде, Гамет?
– Таких вопросов не задают.
Они вышли на двор. Паран задержался, чтобы рассмотреть спутника.
– Мой отец тщательно изучает прошлое всех, кого собирается взять на службу.
Гамет ухмыльнулся, продемонстрировав полный набор белых зубов.
– Он так и сделал. И вот я тут. Стало быть, никаких особых прегрешений не обнаружилось.
– Я смотрю, ты успел повоевать?
– Давайте, сударь, я уведу вашу лошадь.
Паран передал поводья Гамету, а затем обернулся и оглядел двор. Тот показался ему меньше, чем прежде. Старый колодец, вырытый безымянным народом, который жил тут еще до канцев, уже почти обвалился и теперь напоминал пыльный пригорок. Однако ни один ремесленник не возьмется вернуть на место эти древние камни с затейливой резьбой – просто из страха, что тем самым разбудит каких-нибудь призраков. На таких же старых камнях, выложенных в качестве фундамента, стояла и родовая усадьба Паранов. В глубоких подвалах было полно каких-то тупиков и коридоров, настолько сырых и низких, что пользоваться ими просто невозможно.
Слуги, включая садовников, сновали туда-сюда по двору. Прибытия Парана никто пока даже и не заметил.
Гамет откашлялся:
– Ваших родителей сейчас нет в столице.
Юноша кивнул. В их загородном поместье Эмалау теперь, должно быть, полно жеребят, о которых следует позаботиться.
– Но обе ваши сестры дома, – продолжил Гамет. – Я прикажу слугам прибрать вашу комнату.
– Неужели она так и стоит нетронутая?
Старик снова ухмыльнулся:
– Надо только вынести оттуда лишнюю мебель и сундуки. Места под кладовки совсем не хватает…
– Как всегда. – Паран вздохнул и, не сказав больше ни слова, вошел в дом.
Гулкое эхо раздалось под сводами пиршественного зала, когда Паран, стуча сапогами, подошел к длинному столу. Кошки молниями разлетелись в стороны. Юноша расстегнул заколку дорожного плаща, бросил его на спинку одного из стульев, а потом, усевшись на длинную скамью, прислонился к обшитой деревянными панелями стене. И зажмурился.
Прошло несколько минут, прежде чем прозвучал женский голос:
– А я думала, ты в Итко-Кане.
Он открыл глаза. Тавора, средняя сестра, на год младше его самого, стояла у торца стола, положив руку на отцовское кресло. Тавора выросла с тех пор, как они расстались, перестала быть неуклюжим угловатым подростком, однако по-прежнему осталась все такой же невзрачной: мелкие черты бледного лица, рыжеватые волосы острижены короче, чем требовала мода. Сейчас сестра смотрела на него с непроницаемым выражением.
– Я получил новое назначение, – сказал Паран.
– Сюда? Странно, что мы об этом не слышали.
«Ну да, конечно. Ты ведь обожаешь собирать всякие слухи», – подумал юноша. Однако миролюбиво произнес:
– Это стало неожиданностью для меня самого. И служить я буду не в Унте. Приехал в столицу всего на несколько дней.
– Тебя повысили? – оживилась Тавора.
Он улыбнулся:
– Прикидываешь, окупится ли вложение? Какие выгоды из этого можно извлечь? Станет ли теперь наша семья более влиятельной?
– Заботиться о положении семьи – больше не твоя забота, братец.
– А чья? Уж не твоя ли? Отец отошел от повседневных дел?
– Почти. Здоровье подводит его. А тебе и горя мало: уехал в свой Итко-Кан – и как в воду канул…
Ганос вздохнул:
– Все пытаешься заменить меня, Тавора? Компенсировать то разочарование, которое я доставил отцу? Вообще-то, я отсюда не по ковру из цветочных лепестков ушел, если помнишь. Ну не лежит у меня душа к торговле, что поделать! Так или иначе, я никогда не сомневался, что домашние дела попадут в умелые руки…
Бесцветные глаза сестры сузились, но гордость не позволила девушке показать, что она довольна комплиментом.
– А как поживает Фелисин? – спросил Парна.
– Сидит у себя в комнате и сочиняет стихи. Еще не слышала о твоем возвращении. Представляю, как она обрадуется – и как огорчится, узнав, что ты приехал всего лишь на несколько дней.
– Теперь она твоя соперница, да, Тавора?
Сестра фыркнула и отвернулась:
– Кто, Фелисин? Она слишком мягкая для этого мира, братец. Я бы даже сказала: для любого реального мира. Она за это время нисколько не изменилась. И будет счастлива тебя видеть.
Ганос смотрел, как Тавора с подчеркнуто прямой спиной вышла из комнаты.
Только сейчас юноша понял, что от него пахло потом – его собственным и конским, – долгой дорогой, пеплом и еще чем-то… «Старая кровь, старые страхи. – Паран огляделся. – Надо же, и пиршественный зал на самом деле тоже намного меньше, чем мне запомнилось».