V. Донья Флор
Дон Иниго настиг Колумба в десяти милях от Санта-Фе и вернул его ко двору католических королей. Колумб некоторое время терзался сомнениями, но вскоре ту добрую весть, которую ему привез дон Иниго и которой он отказывался верить, ему подтвердили сами повелители. Получив все необходимые распоряжения, путешественник отправился в деревушку Палос, располагавшуюся в одноименной гавани, в устье реки Тинто, близ города Уэльва. Это место Фердинанд выбрал не потому, что оно находилось у Атлантического океана и являлось удобной точкой отправления для Колумба, а потому, что по судебному приговору, который был вынесен Палосу, этот городок должен был снарядить для государства две каравеллы.
Фердинанду оставалось только дать три тысячи крон. Однако будем справедливы и добавим: к началу июня Колумбу стало известно, что по просьбе Изабеллы, его покровительницы, ему пожаловали и третий корабль. Что же касается дона Иниго, то он, проводив своего друга в Палос, был вынужден вернуться в Кордову. Туда его вызвали письмом, доставленным специальным курьером. Юноша взял с Колумба слово не покидать без него Испанию и просил сообщить ему о дате отплытия. Колумб был слишком многим обязан своему верному другу, чтобы не согласиться на эту просьбу. В июле 1492 года он предупредил дона Иниго, что отправится в плавание 3 августа.
Молодой человек прибыл обратно 2 августа. Вид у него был мрачный, но решительный. Дон Иниго сопровождал своего друга Колумба во всех опасностях первого плавания. Он был на палубе в ночь с 11 на 12 октября, когда вахтенный «Пинты» закричал: «Земля!» Он вторым сошел на остров Сан-Сальвадор и оказался среди изумленных туземцев, безмолвно смотревших на него и других чужестранцев, прибывших из неведомого мира. Первым высадился Колумб, удержавший за собой честь водрузить знамя Кастилии на открытой им земле. Юноша побывал вместе с ним на Кубе и в Сан-Доминго, а в марте 1493 года вернулся с ним в Испанию. В сентябре того же года он снова уехал с Колумбом, несмотря на неотступные просьбы тетки, короля Фердинанда и королевы Изабеллы остаться при дворе. Молодой человек высаживался вместе с Колумбом на Малых Антильских островах, на островах Святого Христофора, в Гваделупе, а также на Подветренных островах. Он бился с Колумбом против кациков и против взбунтовавшейся команды. Отважный юноша повторно вернулся с Колумбом в Испанию, когда враги знаменитого генуэзца возвели на него обвинения и тем самым вынудили последнего покинуть свое вице-королевство, чтобы оправдаться перед теми, кого он сделал богатейшими правителями мира. Наконец, 30 мая 1498 года дон Иниго поехал с Колумбом в третье путешествие, из которого Колумб вернулся в Испанию без своего друга. Некоторое время спустя дон Иниго получил известие о том, что Колумб и его брат Бартоломе попали в немилость, были заключены в тюрьму и умерли там.
Те, кто еще помнил в Испании о существовании дона Иниго Веласко, узнали в 1504 – 1505 годах, что он прошел вглубь материка. Его приняли при дворе одного кацика и женили на его дочери. В приданое кацик дал столько золота, сколько вмещала комната молодоженов. Потом тесть умер, и дон Иниго отказался от короны, которую ему предлагали жители той страны, жена его тоже умерла, оставив ему дочь, столь прекрасную, что ей дали имя Флор.
По прошествии некоторого времени со смерти короля Фердинанда, «отблагодарившего» Колумба нищетой и тюрьмой, то есть за три года до описываемых нами событий, распространился слух о том, что дон Иниго Веласко прибыл со своей дочерью в Малагу на судне, нагруженном слитками золота. Но королева Изабелла уже умерла, донья Беатриса тоже, никто не интересовался доном Иниго, как, впрочем, и сам он никем не интересовался. Единственный, кто приехал повидать его, был его друг по имени Руис де Торрильяс. Когда-то, лет двадцать пять – двадцать шесть тому назад, они вместе сражались против мавров и брали ту самую Малагу, где вновь свиделись. Друг этот жил в Гранаде и предлагал дону Иниго поселиться там же, но все его уговоры оказались тщетны.
Слава, сопровождавшая дона Иниго во всех его странствиях, не развеялась и по его приезде на родину. Между тем после смерти короля Фердинанда регентом назначили восьмидесятилетнего старца архиепископа Толедского, кардинала Хименеса. Богатство и благородство прославленного путешественника побудили кардинала Хименеса пригласить его к себе в Толедо для помощи в государственных делах, а главное, для налаживания связей между наследником престола доном Карлосом и Западной Индией.
Нужно было послужить на благо родины, и дон Иниго, не раздумывая ни минуты, вместе с дочерью покинул Малагу. Он приехал в Толедо, где стал принимать активное участие в управлении государством, а также во всех вопросах, касавшихся иностранной политики, вместе с кардиналом Хименесом и Адрианом Утрехтским, наставником дона Карлоса. Этот триумвират управлял страной около года, когда вдруг стало известно, что король дон Карлос прибыл в Вильявисьосу, маленькую астурийскую гавань. Оттуда он направился к Тордесильскому монастырю, куда удалилась его мать Хуана, известная в кастильских сказаниях под именем Хуаны Безумной, после смерти его отца, Филиппа Прекрасного, что пришлась на пятницу 25 сентября 1506 года.
После этого известия ничто больше не могло удержать дона Иниго в Толедо. Совершенно уверенный в том, что с приездом дона Карлоса совет регента станет бесполезным, он, несмотря на уговоры товарищей, распрощался со всеми и вернулся вместе с дочерью в свою любимую Малагу. Там дон Иниго чувствовал себя вполне спокойно, скрываясь от посторонних глаз. Но в начале июня 1519 года гонец короля дона Карлоса явился к нему и сообщил, что его величество желает посетить южные города Испании: Кордову, Севилью, Гранаду – и хочет встретиться с доном Иниго в последней. Этот же гонец вручил ему грамоту, скрепленную королевской печатью; в ней говорилось о его назначении на пост верховного судьи. Назначение это, как собственноручно писал дон Карлос, было исполнением последней воли кардинала Хименеса и желания Адриана Утрехтского, знавших дона Иниго не только как прославленного гранда, но и как человека строгих правил и кристальной честности, в которой не сомневался никто из испанцев.
Дон Иниго готовился к отъезду, в глубине души жалея о том, что ему приходится покидать его малагский рай. В назначенный день он отправился в дорогу вместе с доньей Флор. Впереди же, без его ведома, ехал дон Рамиро – страстный поклонник прекрасной молодой особы. Судя по взглядам, которые девушка бросала на него через оконную решетку, она тоже была неравнодушна к нему. Кроме того, как мы сказали, дона Иниго сопровождал отряд из трех слуг: один из них ехал впереди и разведывал дорогу, а двое других составляли арьергард.
Принимая во внимание репутацию местности, этот отряд был необходим. Поговаривали, что на дороге бесчинствуют бандиты во главе с новым дерзким атаманом. Разбойники были настолько преданы ему и бесстрашны, что он мог спокойно отправиться в поход в сопровождении десяти-двенадцати человек или в одну сторону от гор – к самой Малаге, или в другую сторону – к самой Гранаде.
Откуда взялся этот атаман? Никто не знал. Как он выглядел? Никто не мог сказать. Его фамилия и имя никому не были известны. Вопреки обыкновению, он не позаботился даже о том, чтобы присвоить себе боевое прозвище. Его звали просто Сальтеадор, иными словами – бандит, разбойник.
Все эти россказни о таинственном главаре бандитов с большой дороги, по всей видимости, и заставили дона Иниго принять меры предосторожности. Когда его маленький караван появился перед глазами молодой цыганки, то он произвел на нее сильное впечатление: путешественники, хоть и опасались нападения, были готовы к защите. Возникает, однако, вопрос: как дон Иниго мог отправиться в путь со своей любимой дочерью доньей Флор по дороге, за которой закрепилась столь дурная слава? Почему он не поехал в объезд или не взял с собой отряд побольше? На это мы можем ответить вот что: дважды до описываемых нами событий дон Иниго проезжал с дочерью по этим самым горам, не встретив никаких препятствий. Неоспоримая истина заключается в том, что человек привыкает к опасностям и, счастливо избежав их несколько раз, перестает обращать на них внимание.
Чего только не перевидал дон Иниго за свою богатую на приключения жизнь! Он участвовал в войнах с маврами, совершал плавание по морю в страшную бурю, подавлял бунты на судах, рисковал быть убитым дикими обитателями неведомой страны! Чем для него был, по сравнению со всеми этими опасностями, переезд в двадцать миль от Малаги до Гранады в самой Испании? Не была ли это одна из тех опасностей, которые заставляли дона Иниго только пожимать плечами? А между тем было очень неосторожно пускаться в эти ущелья с таким сокровищем, какое ехало с правой стороны от верховного судьи.
Слава о неотразимой красоте доньи Флор распространилась по Испании еще во время ее путешествия из Нового Света в Старый и не была преувеличена. В свои шестнадцать лет донья Флор превзошла все сравнения и метафоры, какими одаривали ее испанские и даже арабские поэты. Она в одно и то же время олицетворяла собой великолепие цветка и сочность фрукта, грацию простой смертной и величие богини. Как в юной цыганке, с наивным изумлением следившей за приближением доньи Флор, чувствовалась смесь арабской и испанской крови, так и в дочери дона Иниго обнаруживались не только типичные черты двух прекрасных народов, но и все их тонкие и выдающиеся различия. Дитя Мексики и Испании, донью Флор отличали прекрасная матовая кожа, изящные руки, чудесные ножки андалуски, темные брови и бархатистые глаза, густые длинные волосы и гибкая талия индианок – дочерей солнца.
Что касается одежды, то ее, казалось, намеренно подобрали так, чтобы подчеркнуть красоту обворожительной путешественницы. На ней было платье небесно-голубого цвета с розовыми и серебристыми переливами и жемчужными булавками; каждая жемчужина в них была достойна королевской короны. Платье, подобно испанским костюмам начала XIV века, выгодно подчеркивало ее бюст и плечи. Достигнув локтя, рукава расширялись и ниспадали, оставляя обнаженными, в волнах кружев, руки, которые, не побоявшись солнца Мексики, могли безнаказанно пренебрегать солнцем Испании. В настоящее время эти руки, скрытые под широким белым плащом, тонким и мягким, как кашемир, были в безопасности. Капюшон, скрывавший лицо девушки, походил на арабский бурнус, а нижняя его часть напоминала мексиканский плащ.
Мулы, на которых ехали дон Иниго и донья Флор, бежали довольно быстро, склоняя головы под ярко-красными султанами. Донья Флор казалась такой же привычной, как и ее отец, к путешествиям по горным тропинкам и к жизни, полной приключений. Но, очевидно, слуга, ехавший впереди, был не настолько уверен в безопасности, как его господа. Заметив молодую цыганку, он остановился, чтобы расспросить ее обо всем. Господа подъехали уже в то время, когда слуга справлялся у девушки, безопасно ли дону Иниго и донье Флор останавливаться в маленькой венте, которую путешественники заметили издали, еще тогда, когда только начали спускаться с гор.
Опасения верного слуги после этой беседы, вместо того чтобы рассеяться, только усилились. Цыганка давала двусмысленные и насмешливые ответы. Девушка сидела и не переставала прясть, разговаривая с путником, но, увидев остановившихся около нее господ, встала. Отложив прялку и веретено, цыганка перепрыгнула, подобно газели или молодой пастушке, через ручеек и остановилась на откосе дороги. Ее козочка, любопытное животное, в это время тоже спустилась с холма, где щипала траву, и подбежала к путешественникам, чтобы посмотреть на них своими маленькими, но умными глазами.
– Отец, взгляните на это прекрасное дитя! – сказала донья Флор, останавливая старика и с интересом рассматривая девушку.
Дон Иниго ответил дочери легким кивком.
– Поговорим с ней, отец? – спросила донья Флор.
– Как пожелаешь, дитя мое, – ответил дон Иниго.
– Как тебя зовут? – обратилась донья Флор к цыганке.
– Христиане зовут меня Хинестой, а мавры – Аиссэ. У меня два имени: одно – для Магомета, другое – для Христа. – И, произнося имя Спасителя, девушка перекрестилась: это служило доказательством того, что она была христианкой.
– Мы, как добрые католики, будем звать тебя Хинестой, – с улыбкой произнесла донья Флор.
– Зовите меня как хотите, – ответила цыганка, – мое имя, произнесенное вашими прекрасными устами, в любом случае будет звучать чудесно.
– Флор, – сказал дон Иниго, – ты, кажется, сочла лжецом того, кто предсказал, что ты встретишь в этой пустыне нимфу Лести, а ведь он оказался прав.
– Я не льщу, я любуюсь, – проговорила цыганка.
Донья Флор, улыбнувшись, покраснела и, чтобы переменить разговор, который из-за наивных похвал цыганки стал обременительным, спросила у нее:
– Что же ты ответила Нуньесу, мое прекрасное дитя?
– Не хотите ли сперва узнать, о чем он меня спрашивал?
– И о чем же?
– Он справлялся о дороге, спрашивал меня, безопасна ли она и хороша ли вента.
– И что ты ему сказала?
– Я ответила ему песенкой путника.
– Какая же это песенка?
И подобно тому, как поет птица, без всяких усилий, цыганка пропела куплет андалусской песенки:
– Теперь мне ясно, как ты ответила Нуньесу, прекрасное дитя, – произнесла донья Флор. – А что же ты скажешь нам?
– Вам, милая сеньора, вам я скажу правду, потому что вы – первая важная сеньора, беседующая со мной так обходительно и без всякой неприязни.
Затем цыганка приблизилась еще на два шага и, приложив палец к губам, прошептала:
– Вам не стоит ехать дальше!
– Как же нам не ехать дальше?
– Вернитесь обратно!
– Ты смеешься над нами? – воскликнул старик.
– Бог свидетель, что я дала вам такой совет, какой дала бы своему отцу и сестре!
– Дочь моя, не хочешь ли ты вернуться в Альхаму с нашими двумя слугами? – спросил дон Иниго.
– А как же вы, отец? – ответила донья Флор.
– Я буду продолжать путь с третьим слугой. Король уже завтра будет в Гранаде. Он приказал мне быть там, и я не могу заставлять его величество ждать.
– В таком случае и я последую за вами. Где проедете вы, там проеду и я, отец мой.
– Хорошо! Нуньес, вперед! – И, вытащив из кармана кошелек, дон Иниго протянул его цыганке.
Но та, отвергнув его царственным жестом, сказала:
– Нет такого кошелька, которым можно было бы вознаградить за хороший совет, сеньор путешественник. Лучше приберегите его – он пригодится там, куда вы направляетесь.
Тогда донья Флор сняла булавку со своего платья и, подозвав знаком Хинесту, спросила:
– А это ты примешь?
– Смотря от кого, – гордо ответила цыганка.
– От друга!
– О да!
Хинеста приблизилась к донье Флор, и та прикрепила булавку к платью цыганки. Быстро, пока отец отдавал последние распоряжения Нуньесу, девушка коснулась губами лба Хинесты.
– Едем! – приказал дон Иниго.
– Я готова, отец мой, – ответила донья Флор и заняла свое место по правую руку от отца, махавшего рукой цыганке.
– Будьте внимательны! – крикнул дон Иниго слугам, ехавшим впереди и позади.
Хинеста осталась стоять на том же месте. Она провожала взглядом прекрасную девушку, назвавшую ее своим другом, и вполголоса напевала:
Беспокойство цыганки с каждой минутой все возрастало, и потому она не спускала глаз с путешественников. Но вот они исчезли за небольшим холмом, скрывавшим горизонт, и тогда девушка стала внимательно прислушиваться. Так прошло несколько минут. Цыганка повторила:
Вдруг раздались выстрелы аркебузов, а вслед за ними – проклятия и крики боли. Раненный в плечо, обливаясь кровью, на вершине холма появился один из слуг арьергарда. Прильнув к лошади и вонзая шпоры в ее бока, он как молния пронесся, мимо девушки с криками:
– На помощь! Спасите! Убивают!
На мгновение цыганка оцепенела, но потом ее вдруг осенила какая-то мысль: она подбежала к прялке, привязала к ней свой пояс, как флаг, схватила ее и бросилась на холм, карабкаясь так быстро, что козочка едва поспевала за ней. В несколько прыжков она добралась до вершины холма, откуда открывался вид на долину. Размахивая своим ярким флагом, цыганка трижды прокричала так громко, как только могла:
– Фернанд! Фернанд! Фернанд!