© Юрий Юрьевич Денисов, 2023
ISBN 978-5-0059-8313-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Основано на реальных событиях.
Настоящая весна пришла в Державинск 20 апреля. Несколько недель она, словно главная актриса в спектакле, таилась за кулисами, чтобы неожиданно появиться на сцене во всём своём величественном великолепии и вызвать вздох восторга и гром оваций. Как долго её здесь ждали, как тосковали по ней в середине января, когда весь мир казался бескрайней оледенелой пустыней. Стаяли последние грязные сугробы, Волга разбухла и потемнела от весеннего паводка. Деревья раскрыли почки и приготовились нарядиться по сезону. В воздухе повеяло бодрящей свежестью, наполняя грудь томительным и приятным предчувствием чего-то счастливо-чудесного, небывалого. Не зря раньше Новый год праздновали весной. В эту ночь, наполненную волшебством, даже взрослые сжигают записки со своим заветным желанием, высыпают пепел в шампанское и выпивают его залпом. И искренне надеются получить что-то кроме изжоги. Весной у всех сжимается сердце, как у юных влюблённых перед первым свиданием, когда всё вокруг кажется удивительным и неповторимым. Окружающий мир манит нас ярким, буйным цветением и распахивает навстречу жаркие объятия…
Без пяти восемь во дворе 15-й школы у скамейки под старой раскидистой ивой, вцепившейся корнями в газон, собрались четверо подростков лет пятнадцати-шестнадцати: Настя Смирнова, Володя Серов, Толик Михайлов и Катя Кузнецова. Чуть поодаль трое первоклашек – две девочки и один мальчик – начертили на асфальте классики и прыгали по клеточкам, разбавляя студёную тишину жизнерадостным визгом и звонким смехом. Солнце ещё не поднялось над кронами, но уже проливало сквозь листву снопы золотистого света. Словно бросая пригорошни сверкающего песка в лицо.
– Сколько времени? – лениво обронила Катя, отбросив со лба выкрашенную в ядовито-зелёный цвет прядь. В целом её средней длинны шевелюра была рыжей.
– Почти восемь, – ответил Володя, сосредоточенно листавший ленту новостей в смартфоне. Он всегда отличался ровным поведением и, при своей ничем не примечательной внешности, всё-таки производил приятное впечатление.
– Рановато мы припёрлись, – прокомментировал Толик, приземистый, вертлявый, с оживлённо-беспечным взглядом больших, маслянистых, чуть навыкате, глаз. – Какой там первый урок?
– История, – ответила Настя, стройная симпатяжка с длинными светло-русыми волосами и зелёными глазами.
– Отсто-ой… – Катя вздохнула, закатив маленькие, близко посаженные, чёрные глазки.
– Но Игорь Петрович душка, – хихикнула Настя.
– Да уж, – Кузнецова скептически скривила ярко накрашенный ротик. – С зарплатой 30 тысяч.
Толик свёл брови к переносице и проговорил с нарочито серьёзным и печальным видом:
– «История – одна из ключевых гуманитарных наук. Не понимая её, вы не поймёте, что такое человек и его место в мире».
В ворота прошёл, приближаясь к честной компании, рослый плечистый брюнет с нахмуренными, сошедшимися к переносице бровями. В кожаной куртке и джинсах. Все всегда замечали, когда Роман Егоров входил в комнату или появлялся на горизонте – хотя он не слишком-то старался привлекать внимание.
Настя улыбнулась и помахала ручкой:
– Привет, Ромочка!
– Здорово, малышня! – бросил он.
– Это кто тут «малышня»? – осклабившись, шагнул ему навстречу Толик. – Ты ничего не попутал?
– Ты ещё не дорос ко мне на «ты» обращаться, щегол.
– Чё, ваще опух?
– Допустим, ну и что?
– За базар ответишь?
– Отвечу.
– И как же, интересно?
– А вот так! – Рома на секунду повернулся и указал на свой обтянутый синими джинсами крепкий зад. – Ну что, убеждает?
– Пидора ответ.
– Пидора вопрос.
– Ладно, харе, дай пять! – Толик протянул немного потную ладонь Роме. – Как сам?
– Лучше всех, бля. А ты?
– Ништяк, братан. Хотя кайфа могло быть и больше.
– Твоими устами глаголит истина.
Толик приобнял Рому за плечи.
– Ну что, встряхнём этих придурков?
– Сначала пойду пну директора. Это мой утренний ритуал. Где пропадал вчера?
– Заходил к тебе, развлекался с твоей мамкой.
Толик часто переходил границы, за что огребал даже от своих друзей. Правда, и сам над собой смеялся вместе со всеми, когда грубо шутили над ним. Например, по поводу смерти его отца, который был опером в 90-е и погиб в перестрелке с местной ОПГ. Он постоянно сыпал каламбурами, пародиями, приколами, шуточками. Количество, вероятно, рано или поздно должно было перейти в качество.
– Её не было дома, так что скорее ты брал в рот у моего бати.
Они обменивались дружескими шуточками и подколами, как передавали друг другу мяч на баскетбольной площадке, прорываясь к кольцу – легко, быстро, непринуждённо. Если промахивался один, проигрывали оба.
– А моя ещё ничего, хотя сестра лучше. Заскочи как-нибудь в гости.
– Фу, Толик! – хлопнула его по спине Катя. У них были странные, открытые отношения. Никто никого ни к чему не ревновал. Настя как-то спросила её, что же между ними на самом деле. Кузнецова снисходительно улыбнулась и заявила: «Мы – полиаморы».
– Если хочешь, можем тебя вдвоём. Ты же не против? – Толик подмигнул ей.
– Ладно, хорош пургу гнать, – Рома зевнул. – Есть пиво?
– Специально для тебя припас! Лови! – Толик достал из рюкзака бутылку из-под лимонада «Дюшес», в котором до половины плескалось что-то пенистое, золотистое, с пузырьками. Кинул Роме.
– Что это за отрава?
– Моча бизона. Не видишь?
Насте понравился цвет пива – как солнечный свет пойманный в бутылку. Рома взял бутылку, отвинтил крышку, приник губами к горлышку и два раза его кадык поднялся и опустился.
– Ну как?
– Годится. Так где вчера шлялся?
– Да на пожар ходил. Торговый центр «Мираж» вчера горел, не слышал?
– А мне похеру. Но дым я видел. Надеялся, это школа горит.
– Ну а я сбегал посмотреть. Зря ты не пошёл, зрелище знатное. Пожарные бегают, орут, суетятся, шланги у них дырявые, всё на асфальт льётся, напора нету. Люди выбраться не могут, из окон прыгают… Я снял кое-что на смарт. Показать видос?
– Ой, не надо! – взмолилась Настя. – Почему люди выйти не могли?
– Запасные выходы были заперты. На авось надеялись. А тут… как говорится, никогда такого не было, и вот опять.
– Народу собралось, наверно, дохрена, – Рома опять хлебнул пива.
– А то!
– И что, все просто стояли и смотрели? – спросил Володя.
– А что ты прикажешь делать? В фильмах в таких случаях прилетает Супермен. Но в этот раз он где-то задержался.
– Бухал, наверное.
– Нашлись и в толпе герои. Одна сама погибла и детей не смогла спасти.
– Кто такая?
– Какая-то молодая училка. Но не из нашей школы.
– Я почему-то так и подумал. Всю жизнь не везёт.
– Никогда не понимала таких, – со скучающим видом обронила Кузнецова.
– Боишься маникюр испортить? – поддел её Толик.
– Ты знаешь, сколько он стоит? Тебе за полжизни столько не заработать.
– Правда? А сама-то где бабло взяла?
– Много будешь знать, скоро состаришься, – легонько шлёпнула его по затылку Катя. – Где взяла, там уже нет.
– А жалко всё-таки, что не школа сгорела.
– Не ной, учебный год уже заканчивается.
– Да, вот только ещё экзамены пережить… Последний бой, он, бля, трудный самый.
– Ну и чему ты научился? Что полезного для себя извлёк?
– Да ни хера, девять лет коту под хвост. Я мог бы это время потратить с большей пользой. В книгах одно, а в жизни другое – вот что я понял.
– Да ты хоть раз учебник открыл за это время?
– Терпеть их ненавижу.
– Ай-яй-яй, как так можно? – покачал головой Толик.
– А чего они такие скучные?
– Вот и Сла-аденький идё-ёт, – протянула Катя. – Вот у кого нет проблем с книгами. Он с ними в обнимку спит.
– Разве не с мамочкой?
По асфальтовой дорожке к школе шёл, погрузившись в нелёгкие тревожные думы, Эдик Сахаров. В выражении его лица странным образом сочетались напряжённая задумчивость, неестественная для его возраста серьёзность и простодушная наивность.
– Здорово, карапуз! – окликнул его Егоров. – Чего мимо идёшь, не здороваешься? Зазнался, что ли?
Эдик остановился, посмотрел на них и смущённо улыбнулся.
– Извините, что-то я задумался…
– О чем? Есть ли жизнь на Марсе? Или сколько ангелов поместится на кончике иглы?
Слегка покраснев, Эдик приблизился, протягивая руку. Рома грубовато-небрежно встряхнул её и вновь приложился к бутылке.
Толик вместо целой ладони он подал ему два пальца. Эдик, сбитый столку, неуверенно и осторожно пожал их.
– Что-то ты поздновато, – укорил его Толик. – Больше так не делай. А то мамка заругает.
Катя фыркнула.
Эдик мужественно проглотил обиду. Толик часто шутил на грани утончённого издевательства, когда не понятно, шутят над тобой или нет. Ты чувствовал себя оплеванным, но при этом вроде и обижаться было не на что.
– Да ладно, не кисни, я же пошутил. – Толик хлопнул Эдика по плечу.
– Вообще-то смех есть форма агрессии. Ницше писал – наблюдая за тем, как ветер прижимает к земле молодые деревья – что «сильнее всего нас гнут невидимые руки».
– Да ты чё… это всего лишь слова. Набор звуков. Что они могут сделать?
– А ты слышал об иерихонских трубах?
– Что ещё за хрень? – буркнул Рома. – А впрочем, похер. Хорош нудить.
Рома бросил недопитую бутылку на газон, хотя рядом со скамейкой многозначительно красовался мусорный бачок.
– Чего-то королевы нашей не видно. Всегда опаздывает, хотя живёт ближе всех к школе, – Рома повернулся к Кате. – Ты не в курсе, где наша красавица?
– С похмела мучается, – доложила Катя. – Вчера с Князем гуляла в «Метрополе».
– Надеюсь, хоть на вечеринку придёт, – вздохнула Настя.
– Ну уж если учиться не хочет, то пожрать-то на халяву приползёт, – поспешил успокоить её Толик.
– Ты сегодня ставишь рекорд глупости.
– Всегда пожалуйста, малышка.
– В этом плане тебе ещё есть куда расти, -подлила масла в огонь Катя.
– Да, я ещё не расправил крылья, или как там.
– Сокола видно по полёту, —вставил свои пять копеек Володя.
– Да петух он! – усмехнулся Рома.
– Ну вас на… Давайте лучше музло заценим, -Толик начал прочёсывать трек-лист в Spotify. – Во, Моргенштерн!
Зазвучали первые строчки незабвенной нетленки «Молодость».
– Выруби нахер! – прикрикнул Рома.
– Ты чё, Морген зачётный! – возразил Толик. Но подчинился.
– Да клал я на него. И вообще – наши говнорэперы строят из себя крутых, а у самих кишка тонка. Вот американские в бандах состоят, стреляют друг в друга.
– Не знал, что у тебя такой… тонкий и взыскательный вкус.
– А то. Зацени-ка, – Рома задрал футболку почти до подбородка. Во всю ширину груди раскинул крылья серый двуглавый орёл. Вместо короны над ним красовалась бордовая пирамида с глазом внутри. Кожа под свежей татуировкой была ещё раздражена.
Толик присвистнул.
– А ты, оказывается, патриот…
Рома ухмыльнулся.
– А вот ещё одна.
Он закатал правый рукав. С внутренней стороны предплечья на замерших в немом восхищении зрителей оскалился пронзённый ножом череп.
– Вау, как у реальных зеков!
– Не, она не совсем такая, мне нельзя, – Рома закатал рукав. – Это мне дядя Женя набил, батин кореш. Он недавно с зоны откинулся, по УДО. Что так смотришь, Настенька? Закрой ротик, а то муха залетит. Ну нельзя в нашем городе заниматься бизнесом и не пересекаться с подобными персонажами. Ты не знала? У нас дома, сколько я себя помню, всегда ошивались самые отборные… сливки общества. Сам Князев пару раз заезжал.
– Да, батяня твой жить умеет…
– Пошёл он. Душнила… Всё учит меня, как жить, а сам ни хера, по большому счёту, не втыкает. Все его понятия уже устарели. Я раньше ненавидел мать за то, что она сбежала, но со временем всё лучше её понимаю, – Рома махнул рукой. – Все они старые динозавры, которые скоро передохнут и наконец освободят место. Приходит наше время.
– Ну, ты как-то слишком… – пробормотал Эдик. – Родителей надо ценить, какими бы они ни были.
Рома иронично покосился на него:
– Можно я запишу твои слова? А то забуду.
В воротах школы показалась Юля Воробьёва. Худенькая блондиночка в бедной плохо сидящей одежонке. Лёгкая, почти воздушная, тоненькая фигура. Бледное лицо, грустные, влажные карие глаза. На губах играла мечтательная улыбка. Как правило, к ней никто не подходил и не заговаривал. От неё веяло отчуждённостью. Она никого не впустила бы в святая святых своего внутреннего мира, даже если бы нашлись желающие.
– Шёл по крыше воробей, нёс коробочку соплей… – пропел Толик. Настя пнула его в голень.
– Ты когда-нибудь сменишь пластинку? Юль, привет! – она улыбнулась и помахала рукой Юле. Та замерла, смотря на неё, и откинула со лба закрывавшую один глаз слишком длинную чёлку. Уголки губ раздвинулись чуть шире.
Настя подошла к ней и приобняла одной рукой за плечи.
– Слушай, у меня сегодня в семь небольшая вечеринка. Так, ничего особенного, просто музыка, танцы… Хочешь, приходи.
Юля застыла, неуверенно улыбаясь. Наконец она кивнула:
– Хорошо, я приду.
– Буду ждать, – Настя чмокнула её в щёчку и вернулась к друзьям.
– И нафига ты эту лохушку позвала? – вопросительно приподняла бровь Кузнецова.
– Она славная. И умнее, чем кажется. Она всегда мне помогает с уроками и по дому, даже когда я не прошу. По душам поговорить с ней классно. И даже поплакаться.
– Вот в это я охотно верю, – Рома цыкнул слюной сквозь стиснутые зубы. – Наверняка она и сама поныть любит.
– Чего вы к ней цепляетесь?
– А чего она сама зажимается? Вела бы себя как все, никто бы её не трогал.
– У неё строгое воспитание.
– В этом всё и дело. Такие ничем от остальных не отличаются, просто выдрессированы, а мнят себя лучше других. И мамаша её нос задирает. Мимо проходит, рот кривит, будто дерьма под нос сунули.
– Ласки ей не хватает, – высказал экспертное мнение Толик. – Продрать разок по-человечески, небось по-другому запоёт.
– Ты бы стал мараться?
– А ты нет?
– С болью в сердце уступаю её тебе. Чем не пожертвуешь ради лучшего друга.
– Давайте не будем никого оскорблять и ругаться, – попросила Настя. – Просто все приходите сегодня вечером.
Из флигеля, в котором располагались школьная библиотека, компьютерный класс и мастерские для уроков «технологии», к входу в основное здание направилась Татьяна Андреевна – учитель литературы. Неся под мышкой какие-то конспекты и справочники. В длинной чёрной юбке и застиранном сером кардигане, с коротко стриженными тёмными волосами, она выглядела лет на десять старше своих сорока. На лице и во всём облике читалась прежде всего усталость – от мужа, учеников и от жизни в целом. Окончательно её подкосила трагедия, случившаяся полгода назад. Её сын, поступил в Нижегородский политех. В ноябре, на студенческой вечеринке, он перебрал водки с энергетиком, и во сне у него остановилось сердце. Шок от этой новости усиливался тем, что паренёк был одним из лучших учеников и отличался примерным поведением.
Поравнявшись с весело прыгающими первоклашками, Татьяна Андреева (получившая от школьных остряков едкое прозвище «бумажная крыса») остановилась и смерила их суровым взглядом.
– Вы в курсе, что сейчас начнётся урок? Поторопитесь. И сотрите свои художества.
– А как мы сотрём-то? – захныкал пацанёнок.
– Раньше надо было думать, – отрезала «бумажная крыса». – У себя во дворе можете что угодно творить, а в школе чтоб порядок был!
Затем она грозно приблизилась к более зрелой поросли.
– А вы ещё не забыли, что у вас занятия? Вам тоже пора в здание.
– Да, конечно, – ответил Толик с нарочитой учтивостью.
– Тогда что вы здесь столпились?
– Подышать свежим воздухом. Что, нельзя? Насколько я помню, это не запрещено.
Она ещё раз осмотрела их внимательным, напряжённым взглядом.
– Вы пили?
– Нет, что вы.
– А что это? У тебя за спиной? На траве?
– Ах, это… Березовый сок, – Толик с невинным видом пожал плечами. – Я не знаю, это не наше.
– А чьё? Когда я пришла на работу, этого здесь не было.
– А может их? – он указал на первоклашек. – Сейчас дети такие пошли испорченные. Куда родители смотрят?
Татьяна Андреевна поджала губы, развернулась на каблуках и направилась в здание.
Толик, юродствуя и кривляясь, на цыпочках подбежал сзади и сделал вид, что пинает её. Катя и Рома сдавленно захихикали, Настя покачала головой.
– Ладно, пошли грызть гранит науки! – Рома вздохнул и пошёл к школе.
– Ты только зубы не обломай, – парировала Катя, и остальные двинулись за ним.
Вечером, примерно в полвосьмого, Эдик подошёл к высотной новостройке в центре города. Ему нужен был третий подъезд. Из второго вышла симпатичная блондинка, выводившая на вечерний выгул собачку. Та бросилась с неподдельным энтузиазмом обнюхивать его ботинки, жизнерадостно виляя хвостиком, и девушка поспешно оттянула поводок. Он так погрузился в свои мысли, что не обратил внимания ни на прекрасную блондинку, ни на прекрасную болонку. Девушка пошла дальше, задаваясь вопросом, о чём же он так задумался. Через пару десятков шагов на неё едва не налетел Рома. Он почти толкнул её плечом. Их всех бешеный ротвейлер покусал, что ли? Впрочем, у парней вечно головы забиты ерундой, вынесла она вердикт, подойдя к газону. В свои пятнадцать она уже была экспертом в мужской психологии. Её познания сводились к простому, как всё гениальное, выводу: справиться с ними не сложнее, чем с болонкой. Просто в некоторых случаях нужен поводок попрочнее. И намордник.
Эдик подошёл к парадной двери, набрал на панели домофона номер Настиной квартиры и нажал кнопку вызова. Запиликал зуммер, но надпись SAY на панели не загоралась. Эдика охватила робость и желание развернуться и уйти. Ему казалось там, наверху, знают, что это именно он звонит, и намеренно не открывают. Но он пересилил себя и нажал кнопку ещё раз. Он впервые в жизни по-настоящему хотел быть там, вместе со всеми… с Ней… Она не покидала его мыслей последние дни… недели… месяцы… сейчас ему казалось, он уже годами находится в плену её глубоких чёрных глаз, но не решался себе в этом признаться. Может быть, он наберётся смелости, подойдёт и заговорит. Или они там как-нибудь случайно столкнутся, он скажет что-нибудь остроумное, вроде: «Привет! Как тебе вечеринка?». А она приветливо, ободряюще улыбнётся и скажет
– Слышь, ты чё, в уши долбишься?
Эдик вздрогнул и обернулся. Егоров. Недовольный взгляд. Густые тёмные брови сердито изогнуты.
– Я тебя раз десять окликнул, а ты не отзываешься! Всё думаешь о вечном и высоком? – он протянул руку.
– Да, извини, – Эдик пожал протянутую руку.
– Ты так быстро поседеешь. Бросай эту привычку, всё равно в жизни ни хера не понятно, – он посмотрел на домофон, не дождавшись ответа. – Что, не открывают, черти? Сейчас я им задам…
Он набрал номер, нажал кнопку и… почти сразу на панели зажглась надпись SAY, дверь немного отстала, и безо всяких вопросов. Каким-то мистическим образом никто ничего не спросил, динамик молчал. Егоров мог бы заставить подчиниться кого угодно и что угодно, но люди и вещи сами подчинялись ему.
Они вошли и поднялись к лифту. Рома нажал кнопку вызова. Створки приглашающе раскрылись.
– Какой там этаж?
– Двенадцатый.
Створки закрылись, лифт тронулся с тихим гулом.
– Ну и на верхотуру забрались Настины предки! А если лифт сломается? Пока по лестнице поднимешься, полжизни пройдёт, – заметил Рома.
– Наверное, вид с балкона захватывает дух, – возразил Эдик. Жилой комплекс произвёл на него могучее впечатление. Он испытал острое, тоскливое желание жить здесь, владеть хотя бы частью этого места… или наоборот, принадлежать ему… Возможно, это место просто было новым, а всё давно знакомое ему надоело.
– Да хрен там! Максимум окно кухни в доме напротив, где чья-то кабанья туша в халате переваливается от стола к холодильнику и обратно.
Рома с отцом жили в двухэтажном особняке в новом пригородном районе, напоминающим американскую субурбию, только с ещё лучшей инфраструктурой. Да и вид вокруг там, конечно, красивый… Эдик решил не спорить – да и что он мог предъявить в качестве аргумента Роме, жившему в таком районе – и лихорадочно искал тему для поддержания беседы.
– Забавно, – улыбнулся он. – Когда поднимаешься в лифте, кажется, он наоборот со страшной скоростью вниз летит.
– Ага. И выйдешь уже в аду. Весёлое, наверно, местечко.
– Да уж черти с тобой повеселятся…
– Разберёмся. Даже у них должно быть слабое место. Если они существуют, конечно.
Лифт остановился. Они вышли и остановились у двери, выходившей на лестницу.
Рома вдавил кнопку звонка. Безрезультатно.
– Ну что там, все сдохли, что ли? – проворчал он.
– В таком бедламе даже мыслей своих не слышишь, – примирительно заметил Эдик.
Из-за двери доносилось громыхание баса – в самой хате стены должны дрожать и пульсировать в такт и ритм. Крики, шаловливые взвизгивания, смех и восторженный вопль: «Ву-у-у-ууху-у-у!». Чувства так переполняли чью-то молодую грудь, что едва ли могли быть выражены членораздельными словами.
Рома позвонил ещё раз. Дверь открылась, выплёскивая крики, смех и грохот на лестничную площадку. На пороге стояла Настя, приветливо улыбаясь. В коротком, выше колена светло-зелёном платье – хотя слишком доступной она не выглядела и в нём.
– Привет, мальчики! – звонко и весело поздоровалась она, вставая на цыпочки для приветственного поцелуя в щёчку. – Рада тебя видеть, Ромочка! Проходите скорее.
Они поспешно вошли в прихожую, Настя захлопнула тяжёлую железную дверь. Её родители владели небольшой турфирмой и сами регулярно отправлялись «отдыхать от рутины» в Париж, Египет, Милан, Венецию… Дочь они с собой брали только на каникулах, и это зависело от оценок и поведения. Они считали, что такой подход делает ребёнка более самостоятельным и ответственным, а их освобождает от нудных обязанностей воспитания, и не грузили её нотациями и строгим надзором.
– Ну что, вся кодла в сборе? – осведомился Рома, стянув куртку. Не обнаружив на вешалке свободного крючка, он снял чью-то ветровку и небрежно кинул на тумбочку под зеркалом, повесив свою кожанку на освободившееся место.
– Да, вы последние. По порядку, но не по значению.
Они направились в зал.
В большой комнате было человек десять-двенадцать, но шума и суеты они производили столько, что казалось, их вдвое больше. Большинство танцевали или громко и оживлённо болтали. Кто-то подошёл к столу у дальней стены с тарелочками с нарезанными яблоками, огурцами-помидорами, колбасой и сыром, бутылками с красненьким «Душа Крыма», водкой (не отечественной, а французской «Grey Goose»), и ингредиентами для приготовления коктейля «Текила санрайз». Над столом на плазменной большой панели мелькали кадры клипа «Dark Horse» Кэти Перри. Стереосистема в углу с громадными колонками затапливала комнату киловаттами звука.
От толпы отлепился Толик, широко распахивая объятия.
– Чуваки-и!
В правой руке у него был коктейль, левой он крепко обнял Рому за плечи.
– Слышь, а чё вы так поздно? Стол уже почти пустой. Даже акулы в океане медленнее едят, чем эти всё сожрали.
Отлепившись от Ромы, он чинно поклонился Эдику:
– Мой король… Какие будут приказания?
– Для начала прикажи ему заткнуться, – подсказал Рома. —А лучше дать обет молчания и уйти в монастырь.
– Если в женский, я готов прямо сейчас!
Они заняли позицию в углу у стены. Рядом стоял диван и кресло, в котором уныло тыкала пальцами в экран смартфона (дешевенький плоский «Самсунг») Юля Воробьёва.
Эдик, не знал, куда себя деть и с кем заговорить. Интересовавшие его темы плохо годились для лёгкой светской беседы, а от пустых банальных фраз его тошнило как от касторки. Он решил сделать то, что у него отлично получалось: слиться с окружающей обстановкой.
– А где Оксанка? – спросил Рома у Насти. – Не пришла ещё, что ли?
– Да нет, здесь где-то была… Пойду поищу её.
– Неуловима, как бабочка, – прокомментировал Толик. -А счастье было так возможно.
– Не болтай херню.
– Херня болтается у тебя между ног.
– А ещё больше у коня. Для тебя, не для меня… Надо догнаться ради приличия.
– Ну да. Чтобы повысить градус… взаимопонимания.
У стола стоял и лениво потягивал коктейль Антон Новиков – высокий стройный брюнет с вьющимися волосами, тёмно-синими глазами, в которых часто было какое-то скучающее выражение. Но при виде чего-то действительно интересного в них вспыхивали искорки. Нос с небольшой горбинкой, лёгкая щетина, острые скулы. В прорези расстегнутой на две верхние пуговицы шёлковой рубашки деревянное колье. Он был студентом третьего курса философского факультета Нижегородского универа, на заочном отделении. И не пренебрегал даже вечеринками школьников. Считал, что знакомства лишними не бывают. Он вообще предпочитал мероприятия, где женщины и алкоголь встречались друг с другом. Филос он скорее всего выбрал потому, что там вечный недобор и его приняли без конкурса. Может, он и ошибся с выбором… но ведь это происходит так часто, что может считаться нормой.
Завидев их, он довольно вяло пожал им руки.
– Здоров! Как жизнь?
– Ничё так. Как сам?
– Живой пока.
Рома налил себе стопку водки, опрокинул, занюхал кружком колбасы.
– Хороша, зараза! Ну как тебе туса?
– Да норм, – Антон обвёл комнату изучающим взглядом.
– А это кто? – он небрежно кивнул и указал рукой с бокалом в сторону Юли.
– Да так, никто.
– Выглядит как шестиклассница.
– Она и ведёт себя как шестиклассница. Сидит одна в сторонке, ни с кем не общается, мечтает… Если заговорить, смущается и краснеет. Я иногда думаю, а не немая ли она. Но нет – Настя с ней вроде как дружит, говорит, она даже типа умная и… тонкой душевной организации, короче.
– А с парнями у неё как?
– В общем-то, никак. В её жизни, очевидно, другие радости. Если хочешь вытащить её на свидание, придётся заарканить её в прямом, а не переносном смысле.
– Да не, я так, чисто спросить…
Рома и Толик вернулись на занятую ранее стратегическую позицию.
– Ты чё стоишь, как неродной? – прицепился Толик к Эдику. – Иди потанцуй!
– Да я, это… – замялся тот.
Толик, не дождавшись ответа, накинулся на Юлю:
– А ты чего нахохлилась, как курица на яйцах?
Та оторвалась от экрана смартфона и испуганно, снизу вверх воззрилась на него.
– Что?
– Чего нахохлилась, говорю?
Она, видимо, хотела метнуть в него гневно-испепеляющий взгляд, но вместо этого поджала губы и снова уткнулась в экран.
– Чего ты там всё копаешься? – не отставал Толик. – Небось принца ищешь, а?
– Отстань, дурак! – прервала подошедшая Настя. Участливо положила руку на плечо Юле:
– Ты как, нормально?
Та ответила ей благодарным взглядом. Настя повернулась к Роме:
– Оксана в моей комнате.
Они пошли туда. У входа стоял с бокалом вина в руке и наблюдал за происходящим Володя Серов. Как всегда спокойный, аккуратный, выдержанный. Воротник рубашки ровно выглядывал из-под свитера.
– Чего проход загородил? – наехал Рома. – Самый широкий?
– Ты чё усы сбрил, дурик! – аккомпанировал второй скрипкой Толик.
Володя улыбнулся и чуть отошёл в сторону:
– Извини.
Они пожали ему руки и вошли в комнату.
Оксана сидела на краю кровати с Катей. Та показывала Оксане эсэмэски от одного парня, который однажды вызвался подвезти её из клуба домой и которого ей удалось охмурить и тонко водить за нос, давая ложные надежды. Они обе хихикали. На кровати, раскинув руки-ноги в неестественной позе, лежал коротко стриженый худощавый паренёк из параллельного класса. Его накрасили, подвели глаза, напомадили. Толик при виде него осклабился и сразу достал смартфон – сфоткать и завтра всем показывать.
Оксанка при виде них всплеснула руками;
– Какие люди в Голливуде!
Она подбежала к Роме и чмокнула его в щёку.
– Рада видеть!
– Взаимно.
Кузнецова подошла к Толе и повисла не нём, обвив руками его шею.
– Ну что, как жизнь молодая?
– Катится колесом. Где ты был раньше?
– Дела задерживали меня, сударыня, но душой и мыслями я стремился к вам…
– Пошли танцевать! – Оксана решительно направилась в зал.
– Да кому нужны эти танцы? – проворчал Рома.
– В натуре, – поддакнул Толя. – Тебе надо, ты и иди!
Она пожала плечами:
– Ну как хотите…
Она вышла из комнаты. Остальные двинулись следом.
– Ты вообще зачем сюда пришёл? – спросила Оксана Рому.
– Так… на людей посмотреть, себя показать…
– Он, кстати, вроде 13-й по счёту!
– Так и знала, что тебя черт принёс.
– Ну да, а у тебя нимб над головой светится.
Она засмеялась.
– Короче, я поняла: ты просто не умеешь танцевать!
– Ты сама-то как, в форме? – поддел Толя. – Давай, покажи себя во всей красе! Дай поглядеть на тебя.
– А вы?
– А мы будем любоваться тобой в немом восхищении.
– Смотри гляделки не сломай!
Под «Мало половин» Ольги Бузовой она начала кружиться вокруг себя, притоптывая ножкой ритмично и крутя бёдрами. В слаженном, сложном и ритмичном движении. Толик заворожённо смотрел, как плещется вокруг гладких сильных бёдер короткая черная юбка, и под полупрозрачной блузкой бьётся как в силках в лифчике полная молодая крупная грудь. Катя сняла всё на смарт. Ещё пара парней остановилась и зааплодировала, улюлюкая.
– Миллион просмотров обеспечен, – прокомментировала Катя.
– Слушай, киса, у тебя талант. Ты могла бы зарабатывать этим на жизнь!
– Я всего добьюсь умом.
– Ну и кем ты будешь?
– Депутатом Госдумы.
– Отечество в опасности!
– Слушай, сделай одолжение, отвали? Нырни в унитаз и смойся отсюда.
– Я бы с радостью, но я не настолько жесток, чтобы лишить вас своего общества… Ну так поделись планами, как собираешься попасть в Госдуму? – сделал полупрозрачный намек Толя.
– Я, наверное, сегодня слишком добрая? – Оксана вопросительно посмотрела на Рому.
Тот сгрёб дружка за шкварник.
– Поучить его хорошим манерам?
– Ладно, так уж и быть, прощу, – наморщила носик Оксана. – Только принеси даме коктейль.
– Слушаюсь и повинуюсь.
Он поклонился и ретировался к столу.
– Что это с ним сегодня?
– То же, что и всегда, отозвалась Катя.
– А по-моему, болезнь прогрессирует.
– Да? И чем же, по-твоему, он болен?
– Мне кажется, у него бешенство. Поосторожнее с ним.
– Ничего. У меня иммунитет.
– В любом случае это что-то психическое.
– Если кто-то и свёл его с ума, то это ты, – Рома посмотрел Оксану внимательным долгим взглядом.
– Ой, я совсем не хотела! Я нечаянно.
Толик вернулся с подношением. Оксана милостиво приняла из его руки стакан и обхватила сочными, ярко-красными губами соломинку, пригубила.
– Вердикт?
– Сойдёт для провинции.
Заиграла «You Are Not Alone» Майкла Джексона. Оксана потянула Рому за руку:
– Ну что, танцевать-то будешь?
Он упёрся, сопротивляясь и многозначительно заглядывая ей в глаза.
– Пойдём лучше в комнату… Есть ещё родительская спальня… там тепло, приятный полумрак, уютно…
– Разбежался, – взгляд Оксаны потемнел и стал ледяным.
– Она такая неприступная, холодная, – прокомментировал Толик.
– Ей бы паранджу носить.
Оксана засмеялась.
– Пойдём!
– В комнату?
– Танцевать!
Рома словно нехотя поддался, и они медленно закружились. Она обвила руками его шею и с загадочной улыбкой заглядывала ему в глаза.
Эдик уныло наблюдал за этим из своего угла. Он устал стоять, присел на широкий подлокотник кресла. Юля посмотрела на него. Он примирительно улыбнулся. Она отодвинулась подальше и снова погрузилась во что-то увлекательное на экране смартфона. Она как будто была рада, что её не замечают. Когда парни заулюлюкали в адрес Оксаны, она на пару секунд оторвалась от экрана и посмотрела на них неодобрительно-испуганно. Эдик и сам не любил весь этот шум, болтовню, вульгарный смех, громкую музыку. От едкой смеси алкоголя, пота и дешёвых парфюмов у него начала болеть голова. Обычно он не ходил на подобные вечеринки. Но за последние несколько месяцев в нём произошли тектонические сдвиги – столь медленные и постепенные, что полной мере он осознал и ощутил их, когда они стали необратимыми. Он потерял интерес ко всему, что составляло смысл его жизни. Она просто перестала ему нравиться, он сам перестал себе нравиться. Он не смог бы внятно объяснить, почему – он ведь жил абсолютно правильно, его даже можно было назвать примерным. Он хорошо учился, помогал по дому, ходил в музыкальную школу по классу скрипки (мама мечтала, что он будет играть ей Баха), был вежливым и послушным. Его родители вроде бы воспитали его совершенно правильно – и сами никогда не подвергали это сомнению. Годами он делал, говорил и даже думал то, что от него ожидали. И прекрасно справлялся с этим. Но теперь он чувствовал, что силы его иссякают. Груз надежд и ожиданий, который на него возложили, оказался ему не по силам? Или всё дело в том, что это были чужие надежды, чужие ожидания, а не его собственные – хотя всю жизнь его убеждали в обратном? Да и он сам раньше так считал. Он мог бы и дальше жить в упорядоченном, стерильном мире, где всё просчитано, безопасно и совершенно ясно на годы вперёд. При этой мысли его начинало тошнить. Это было мучительно – как красивая, гармоничная, написанная по всем правилам композиции симфония, сыгранная на расстроенных инструментах. Его жизнь стала напоминать латексный тесный костюм, в котором нечем дышать и трудно двигаться. Он вдруг увидел совсем рядом другой мир – мир свободных, смелых, дерзких полубогов, в компанию которых все хотели влиться. Раньше он туда не стремился; он не понимал их и их интересов, они не понимали его, они его инстинктивно раздражали, а он их. Можно даже сказать, он ощущал недоверие и враждебность, и они были взаимны. Теперь он чувствовал непреодолимое желание стать частью этого свободного, красочного, завораживающего мира. Он вдруг полюбил рок, который раньше, пожалуй, даже ненавидел. В их доме его почти никогда не слушали. Мать любила классику и прививала ему соответствующий вкус, а отец вообще был равнодушен к музыке. Кроме того, родители считали рокеров грязными социопатами, пропагандирующими насилие, беспорядочный секс и наркоту. Но он теперь будто открыл дверь в неведомую прекрасную, загадочную Нарнию, где он сам мог бы стать кем-то другим – новым, свободным, прекрасным, сильным. И он за несколько месяцев переслушал в Интернете почти все значимые альбомы этого направления и всех его многочисленных жанров. Когда он слушал эти достижения современного искусства, словно воскресала давно умершая и глубоко похороненная часть его самого. Когда он смотрел на Оксану, он ощущал то же самое. Иногда ему казалось, причина его восторга именно в том, что родители эту музыку на дух не переносят —во всяком случае, одна из причин. Эти певцы и музыканты рисовали определённый образ жизни, которого он был лишён.
Или это всё из-за неё? Или его влечение к ней и стремление к этому миру были следствиями одной причины? Оксана – дерзкая, яркая синеглазая брюнетка, для которой не было ничего невозможного, стала его наваждением. Она словно воплощала в себе одной всё то, что так манило его теперь. Она была опасна, она могла погубить его – как и этот дивный новый мир, в который он стремился. Он был опасен – но если ты открываешься части мира, то открываешься для всего мира. Нельзя открыться только для части. В конце концов, это ведь и есть настоящая жизнь, не так ли? Это приходило ему на ум, когда он в воображении рассматривал, изучал, смаковал то сложное единство достоинств и слабостей, которое являла собой Оксана Королёва… Мама бы обязательно сказала, что она ему «не подходит». Ну конечно… Он был слишком слаб. Но почему? Потому что он не был личностью в полном смысле этого слова. Потому что жил по указке. Так он это себе объяснял. Он боялся, что родители его раскусят. Продолжал вести себя, как ни в чём не бывало. А что ему ещё оставалось делать, раз он был зависим? Но внутри он чувствовал себя опоясанным взрывчаткой камикадзе, который вот-вот взорвётся и взорвёт всё вокруг.
Из колонок гремела «Девочка, танцуй!». Рома и Оксана прошли мимо него. Вот куда, спрашивается? В квартире наверняка есть ещё пустующие комнаты… На него даже не посмотрела. Сам он с трудом оторвал от неё взгляд.
Рядом с ним кто-то зашевелился, и он покосился на Юлю, присутствие которой уже перестал замечать – такое частенько с ней случалось. Однажды её отметили в классном журнале, как отсутствующую, хотя она просто тихо и незаметно сидела на задней парте. Сейчас она внимательно за всеми наблюдала, как девица на балу, которую никто не приглашает. Юля почувствовала его взгляд и встретилась с ним глазами.
– Что? – приподняла она брови чуть иронично.
– Почему ты не танцуешь? – спросил он её.
– Ты сам-то что не идёшь? Вон как на Королёву смотришь.
– А на кого мне ещё смотреть? Не на тебя же.
Она надулась и пошла к столу. Он проследил за ней взглядом. Какой контраст с Оксаной… Та словно светилась изнутри, привлекала всеобщее внимание, и под восхищёнными взглядами её великолепие сверкало ещё ярче. Юля была как чахлое растеньице, получающее мало солнечного света и тепла. Худенькая, ссутуленная, бледная, плохо одетая, часто она ходила по коридорам как призрак, незаметно и неслышно. А когда она смотрела кому-то в глаза, в её взгляде читалось какое-то просящее выражение. Разговаривала она всегда тихо и словно нехотя. А что я о ней, собственно, знаю? Живёт с суровой, строгой матерью. Где отец, неизвестно. Пару лет назад у неё был нервный срыв, пару недель отсиживалась дома. Школьный психолог поставил диагноз «расстройство адаптации». После этого её долгое время дразнили «психичкой». У Эдика была привычка наблюдать за людьми – в автобусе, на улице, сидя на скамеечке в парке – пытаясь по внешности, движениям, жестам прочитать их судьбу, жизнь, характер. Он из пары мелких деталей восстанавливал целостную картину, как Кювье скелет ископаемого по одному зубу. Сейчас, смотря на Юлю, он как бы мгновенно прозрел всю её судьбу. Картина получалась безрадостная.
Антон потягивал коктейль у стола и уныло наблюдал за укреплявшимся взаимопониманием Оксаны и Ромы. Собственно, он пришёл сюда ради неё. У них уже кое-что было, хотя она, как и он, не придавала особого значения мимолётным приключениям. Правда, он был не прочь повторить. Но Егорову лучше дорогу не переходить. Получается, ему уходить, не солоно хлебавши? Здесь вроде бы все уже заняты, каждая пришла с кем-то…
К столу подошла та самая худенькая смурная блондиночка. Не обращая на него внимание, она начала наливать себе вино в бокал. Он окинул её взглядом. Не то чтобы красивая, но если приодеть, будет даже ничего.
– Эй, привет!
Она испуганно посмотрела на него снизу вверх, пролив при этом немного вина мимо бокала. На скатерти растеклось небольшое багровое пятно.
– Не узнаёшь, что ли?
Она молча смотрела на него большими, тёмными, расширившимися глазами. Он отвернулся и начал с пренебрежительным видом рассматривать танцующих. Юля почувствовала, как внутри закипело возмущение. Она встала рядом, потягивая вино и не смотря на него, но в ней проснулось неистребимое желание заставить его вновь обратить на неё внимание.
Наконец, спустя некоторое время он повернул к ней лицо и улыбнулся. Она поневоле улыбнулась в ответ, удивляясь тому, как сильно и быстро вдруг забилось сердце. И как-то сладко заныло в груди.
– Извини, спутал тебя с другой. Когда много знакомых, такое бывает, согласись?
– Не знаю… у меня знакомых немного.
– Мудро с твоей стороны, – он с расслабленным видом отхлебнул из бокала.
– А мы с ней что, похожи?
– С кем?
– С этой твоей знакомой.
– Нет, но обе красивые.
Она засмеялась и почувствовала, как на щеках загорелся румянец. Он протянул руку.
– Антон.
– Юля.
– Друзья зовут тебя Юлечка?
– Да нет, так и зовут…
– Так какие у тебя планы на вечер, Юля?
– Да особых нету…
– Пошли танцевать, – он потянул её за локоть.
– Знаешь, мне что-то не хочется…
– Да ладно, пошли.
– Да не хочу я! – она вырвалась.
Он пожал плечами и пристроился к одиноко танцевавшей Кузнецовой. Та ободряюще улыбнулась ему.
Юля вышла на балкон – подумать, прийти в себя. Скорее он напоминал террасу – широкий, с металлическими перилами. По обеим сторонам в углах плетёные кресла-качалки. Она села в одно из них.
Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы прийти сюда. Кстати, маме она не сказала, что будет вечеринка. Сказала, что они с Настей вместе будут готовиться к ЕГЭ. Оказавшись в непривычно шумной и оживлённой обстановке, она почувствовала себя вышедшей из тёмной пещеры на яркий свет после долгого заточения – то есть совершенно растерянной и дезориентированной. Ей почти сразу захотелось обратно домой. Ещё Эдик окончательно испортил настроение. И вот такой парень обратил на неё внимание… ей это не снится? Как Юля ни старалась, она не могла скрыть радость на лице.
На балкон вышел Володя с сигаретой в левой руке.
– Ты не против, если я тут покурю?
– Нет, это же не мой личный балкон, – она заставила себя принять равнодушно-спокойный вид. – Чувствуй себя как дома.
Он опустился в кресло напротив. Достал пачку «Winston».
– Вообще-то я пытаюсь покончить с этой привычкой. Пока она не покончила со мной.
Юля слабо улыбнулась.
– Завтра опять в школу. Как же хочется наконец выспаться. Или позволить себе
– Скоро каникулы, – утешил он её. – Для некоторых конец школы навсегда.
– Но я пойду в десятый. А ты?
– А как же, – фыркнул он. – Хотя, честно говоря, не хочу. Но предки настаивают. И всё за меня заранее продумали – шаг влево-шаг вправо- расстрел.
– И у меня та же история.
– Я всё чаще вспоминаю фразу, что родители должны сами повзрослеть и воспитать себя, прежде чем воспитывать кого-то ещё, – задумчиво проговорил он, выпустив струйку дыма из ноздрей. Я всё чаще сомневаюсь, что они сами понимают, как же на самом деле надо правильно жить. И сами не соблюдают те правила, которые стараются вбить нам в головы. И надеются что мы, глупенькие, не поймём. Но я уже лет с пяти начал кое-что замечать и понимать.
Юля раньше не слышала от спокойного, степенного Володи таких тирад. Правда, за все годы совместного обучения они едва ли обменялись парой десятков слов. Как же много она упускает из-за своей противоестественной робости и замкнутости! Чего только не узнаешь нового и интересного, разговорившись с человеком…
– Вот это, – он обвел рукой окружающие высотки, – Построено на месте снесённого исторического района. Кто-то на этом крупно наварился. Снесли домик, в котором какое-то время жил Горький и писал то ли «Детство», то ли «Юность»…
– Ой, не напоминай, в прошлом году это было худшее, что нам задали читать по литературе. Горьким можно пытать людей.
– Кажется, Эдик Сахаров говорил, у Горького есть произведения поинтереснее… Так вот, когда этот домик снесли, люди начали возмущаться, да и то пара тысяч только вышла с транспарантами, «Не надим уродовать родной город» и всё такое… а раньше вы где были? И где остальные? Так скоро и ваши дома придут сносить, а вы будете молчать? Вообще, когда слушаю учителей, предков, кажется, они застряли в каком-то другом месте и времени. Вот Егоров на своего батю гонит, но мне кажется, он-то знает, в каком мире живёт.
Юля не знала, что ответить. Постепенно темнело, небо наливалось тяжёлой, сумрачной синевой. Окна один за другим зажигались красным, жёлтым, фиолетовым. Над крышами появилась большая звезда – загадочно мерцающий зеленоватый сапфир.
– Это Венера, – проследил за её взглядом Володя. – Она появляется первой и исчезает последней. Поэтому у неё два имени – Вечерняя звезда и Утренняя звезда. И ещё она движется по орбите в сторону, противоположную движению остальных планет.
– Правда? – заворожённо, словно под гипнозом прошептала Юля. Она уже не помнила, когда в последний раз любовалась красотой звёздного неба, и сейчас она просто поразила её. Здесь звёзды казались чуть ли не вдвое крупнее. Они многозначительно, загадочно мерцали, словно пытаясь сообщить ей что-то…
– Я давно не смотрела на звёзды.
– Я с детства. Недавно опять залюбовался, впервые за долгие годы.
– И что?
– Обо что-то споткнулся и полетел носом вперёд. Потом уже смотрел под ноги.
Она встала и посмотрела «с высоты птичьего помёта» (по меткому выражению Толика) на расстилавшееся внизу благолепие. Гигантский широкий колодец двора. Припаркованные внизу длинными тесными рядами иномарки казались игрушечными. Детская площадка с качелями, металлической горкой, паутинкой, песочницей. На первых этажах домов, гордо, почти надменно возвышающихся над этим уютным ухоженным мирком, расположились: «Магнит», парикмахерская, зал для фитнеса, салон сотовой связи… Володя кинул окурок за перила. Красный мигающий огонёк очень долго падал на асфальт. И наконец погас. Человек падал бы быстрее? Она не помнила, влияет ли вес объекта на скорость падения. С физикой она была примерно в тех же отношениях, что и со сверстниками. Как-то она смотрела одну из многочисленных «сенсационных» передач на Рен-тв, и там рассказывали, что в момент сильного стресса искажается ощущение времени. То есть с субъективной точки зрения переживающего стресс человека оно растягивается. И падение с большой высоты должно казаться долгим, страшно долгим… Возможно, во время прыжка с парашютом в какой-то момент может показаться, что ты и не падаешь вовсе. А просто зависаешь в воздухе, а внизу, под тобой, расстилается яркий, широкий, безграничный мир. И кажется, что он принадлежит только тебе. Фантастическое ощущение. Вот бы попробовать, испытать… Юля на миг представила, что под ней ничего нет, и она со страшной скоростью падает вниз… Голова закружилась, дух захватило. Ощутив слабость в ногах, она вновь опустилась на кресло.
– На самом деле падение с высотного здания не так страшно, как кажется, – сказал Володя, будто прочитал её мысли. – От страха сердце разрывается на полпути, в момент встречи с землёй человек уже мёртв и не чувствует удара.
– О чем говорите? – бодро вклинился в разговор только что вошедший Эдик.
– О том, что падение с такой большой высоты не так страшно.
– Кажется, что-то подобное написано у Кинга в «Балладе о гибкой пуле».
– А я недавно читала «Кэрри», – сказала Юля.
– Я недавно открыл для себя крутую вещь, «Девочка по соседству». По ней вроде фильм сняли. Никакой мистики, никаких монстров, но жуть как страшно. Это не Кинг, другой автор.
Эдик посмотрел на окончательно потемневшее небо, напоминающее чёрную бархатную ткань с проблесью.
– Некоторые звёзды расположены так далеко, что свет от них идёт до нас миллионы лет, -задумчиво проговорил он. – И хотя мы их видим и восхищаемся их красотой, на самом деле они уже давно угасли. И превратились в чёрные дыры.
– Это ты к чему?
– Так, для справки…
Спокойное течение беседы нарушили Толик и Рома, ввалившиеся с наполовину початой бутылкой вина.
– Вот вы где спрятались, детишки!
Рома уселся на край парапета, отхлебнул из горла, запрокинув голову, покачнулся.
Толик схватил его за плечо, помогая восстановить равновесие.
– Свалишься, от асфальта тебя потом отскребать. Наклони корпус вперёд, ебанат натрия!
– Да плевать. Лучше ярко гореть, чем долго тлеть. Вот Джим Моррисон ничего не боялся. Он вообще на спор прошёл по самому краю крыши небоскрёба. Он говорил: «Ты либо веришь в себя, либо падаешь». Он так и не упал.
– Да, он утонул в ванне.
– Ты прям как Долохов, – заметил Эдик.
– Чего? – нахмурился Рома. – Как кто?
– Ну, знаешь, в «Войне и мире»…
– Ты читал это старьё? Лучше на, глотни-ка.
Эдик поперхнулся и закашлялся.
– Какой же ты ещё карапуз! Тебе только титьку у мамки сосать.
Толик достал из кармана смартфон.
– А у меня есть видео, как парень решил построить из себя крутого руфера, чтобы выпендриться перед своей девушкой. Начал на краю крыши пятиэтажки выделывать акробатические номера, стойку на руках, потерял равновесие и свалился вниз. А она стояла рядом и снимала это в прямом эфире.
Его обступили. Он показал им этот ролик, потом другой – как пацаны лет десяти тусовались на крыше, двое повздорили, и один столкнул другого. Юля смотрела на это, и внутри у неё всё съёжилось от ужаса.
В половине одиннадцатого выключили музыку, в одиннадцать Настя попросила расходиться. Началась толкучка в прихожей, прощанья, объятия, чмоканья.
– Мы с Ромой в «Пирамиду»! – весело прокричал Толик Оксане. – Айда с нами!
– Да надоела эта «Пирамида», – махнула рукой Оксана. Она, кажется, слега перебрала.
– Что, привыкла по ресторанам с кавалерами шляться?
– Я уже по сто раз везде была. Наш городок стал мне слишком тесен. Моя душа рвётся в Москву, или хотя бы Нижний.
– Ой, посмотрите на неё, королева Виктория! А ты, моё солнышко?
– Не-а, – отозвалась Катя. – Надо выспаться. Не хочу завтра ползать, как сонная муха.
– Понятно, ты собираешься, как всегда, порхать и жужжать над ухом… Ну ты-то хоть с нами? – повернулся Толик к Антону. Тот отрицательно покачал головой.
– Вы что, все сговорились?!
– Да ладно. Без них обойдёмся, – Рома натянул кожаную куртку.
Они вышли и спустились. Двинулись к выходу со двора. Оксана, Рома, Толик, Эдик, Катя шли плотной кучкой. Чуть позади них Антон. Впереди, отдельно от всех, втянув голову в плечи – Юля.
– Ну что, Воробьёва, нажралась, алкашка? – выкрикнул Толик.
– Воробьёва, я в восторге от твоего имиджа! – весело подхватила Оксана. – Расскажешь, где шмотки купила?
Юля оглянулась и смущённо улыбнулась. Потом ещё сильнее втянула голову в плечи и ускорила шаг.
– Куда побежала-то?
– Да она боится, что мамка заругает, если поздно придёт!
Все засмеялись.
Покинув территорию жилого комплекса, они пошли по пешеходной аллее. Через дорогу величественно возвышалось подсвеченное фонарями белое здание Драмтеатра имени Достоевского – кажется, в своё время его проектировал то ли Вячеслав Бутусов, то ли Андрей Макаревич.
– Я оставил мотоцикл на стоянке театра, тут же у них всё забито, машины чуть ли не друг на друге стоят, – сказал Рома. – Пошли туда.
– А кто меня до дома проводит? – протянула Оксана. – Может, сначала меня подвезёшь?
– Я к тебе шофёром не нанимался, – проворчал Рома. – Некогда мне тебя подвозить.
– Я тебя провожу, – вызвался Эдик.
– Ой, ты настоящий рыцарь! – она подхватила его за сгиб локтя, просунула руку в сгиб локтя и прижалась к нему.
– Нам же всё равно в одну сторону идти…
– На свадьбу-то позовёте? – иронично согнул бровь Рома.
– Иди ты… он просто джентльмен, не то, что вы!
Посмеиваясь, Рома и Толик перешли дорогу и пошли на стоянку театра.
Честная компания двинулась дальше. Рядом высились заставленные строительными лесами и завешенное строительной сеткой здание торгового центра. В городе такого брошенного недостроя было много.
Они дошли до перекрёстка Великой и Гагарина. Слева уходил к Московской, где располагалась «Пирамида», Гагаринский мост, через дорогу – Парк Победы. Кузнецова, жившая неподалёку, на Ленинградской, отклеилась от них, чмокнувшись с Оксаной напоследок.
Юля уже перешла дорогу и пошла по аллее, углубляясь в парк. Эдик и Оксана пошли по прогулочной асфальтовой дорожке вдоль Волги.
Юля вздрогнула и обернулась, услышав за спиной шаги нагонявшего её Антона. Она не остановилась, а даже ускорила шаг. Так нищий пугается, неожиданно найдя на пороге сумку с деньгами или наткнувшись на сундук с сокровищами.
– Опасно вечером ходить одной, – улыбнулся он, поравнявшись с ней.
– Ты меня специально преследуешь?
– Ага, – улыбка стала ещё шире. – Хочу ещё немного насладиться твоим обществом. Ты не торопись так, – он ухватил её за локоть.
– Не трогай меня! – резко вырвалась она.
Они шли молча пару минут. Юля сама удивлялась, почему она так себя повела. Что, собственно, такого он сделал? Он не такой, как те парни, которые окружали её каждодневно. Он старше и опытнее. Увереннее. Те либо мнутся и краснеют, либо слишком пошлят. Он просто естественен и раскован. Но при этом словно бы ничего и не ждёт… Он такой открытый, добрый, беззаботный и лёгкий, как дуновение свежего ветерка в душной комнате…
На аллею, освещённую двумя рядами фонарей, стилизованных под газовые 19 века, ложился штриховой узор теней от крон деревьев. Фонари светили каким-то мистическим светом, как ей казалось, делая всё вокруг необыкновенным, волшебным. Как те, что освещали путь Золушке, когда она ехала в карете на бал. Во всяком случае, так Юле казалось в эту минуту. Деревья представлялись спящими заколдованными принцессами, замершими в сонном оцепенении и ожидании, ожидавшими в сонном оцепенении, когда принц придёт и разбудит поцелуем, и они расцветут и воспрянут буйной, бесстрашной и бесстыдной, сознающей своё превосходство красотой.
– Как здесь красиво, – сказала неожиданно для себя Юля.
– Да, и особенно, когда никого нет. Так тихо, спокойно… Красота – это единственное, что придаёт жизни смысл. Об этом писали Достоевский и Руссо… Так ты в одном классе с Ромой и Оксаной учишься?
– Да… к сожалению.
– Почему к сожалению? Впрочем, согласен, они те ещё черти. Королёва много о себе воображает, а Егоров закончит дни в кутузке.
Как с языка снял – именно это она о них и думала.
– А ты где учишься?
– Грызу гранит науки на втором курсе философского…
– Ты такой умный?
– Да ерунда, на каждого мудреца довольно простоты, – он махнул рукой. – Я мог бы оказаться где угодно. Не люблю сковывать себя рамками, условностями.
Они дошли до Площади Победы. В дальнем её конце зиял слепыми тёмными окнами художественный музей. Справа через дорогу надменно высилось здание мэрии. Слева белел Воскресенский собор. Хотя площадь, парк и окрестности считались «центром города», на самом деле они располагались ближе к северо-западной окраине.
Юля и Антон подошли к фонтану. На дне в свете фонарей поблёскивали монетки.
– Давай бросим и мы, – предложил он. – На счастье.
Он достал из внутреннего кармана куртки два медяка, один дал ей.
– Ну, на счёт три… Раз, два, три!
Они синхронно бросили монетки.
– Готово, – улыбнулся он.
Она улыбнулась в ответ, слегка неуверенно:
– Разве этим можно подкупить Фортуну?
– Кто знает? Она дама своенравная. Вот в Риме есть знаменитый фонтан Треви, туда туристы за год набрасывают мелочи на миллион долларов.
– Ничего себе… И кому это всё достаётся?
– Кажется, монеты собирают священники и отдают бедным.
Юля поёжилась от дуновения ветерка.
– В одиннадцать резко холодает, – заметил Антон. – И ещё не лето. Ты слишком легко одета. Накинь мою куртку.
Он стянул джинсовку с плеч и подал ей.
– А ты?
– Да я парень горячий, аж кровь в жилах кипит. За меня не беспокойся.
Она приняла куртку из его рук, накинула на свои хрупкие плечики и укуталась. Плотная ткань ещё хранила его тепло. Её стало спокойно и уютно. Ветер снова качнул ветку, и фонарь словно подмигнул ей. Она вспомнила, что всегда хотела подойти к деревьям и прикоснуться ствола рукой. Но не решалась – словно невидимая преграда отделяла её от всего окружающего. Она была чужой на празднике жизни и часто не решалась сделать и многое другое. Например, зайти в переполненное кафе. Она не выносила пристального внимания, взглядов, обращённых на неё… хотя на самом деле никто почти её и не замечал, словно она была призраком. Казалось, если она не уступит пешеходу дорогу, он пройдёт сквозь неё. Но сейчас ей стало легко, тепло физически и душевно. Она словно слилась и стала единым центром с окружающим, резонировала с миром – словно кто-то подтянул заботливыми и умелыми руками колки на расстроенных струнах. Она почувствовала себя нормальной, необходимой частью единого гармоничного целого – это было восхитительное ощущение. Раньше она боялась этого. Мир представлялся ей полным опасностей, как бассейн, в котором плавают крокодилы. Антон, его горячее, переполненное энергией, идеями, чувствами и намерениями тело встало надёжной преградой между ними и ею.
– Кстати, в том фонтане сбоку есть «трубочки влюблённых» – припомнил он. – Если выпить воды из них, влюблённые никогда не расстанутся… Ну ладно, тебе куда дальше?
Она назвала улицу.
– А мне совсем в другую сторону. Ну ладно, провожу, раз вызвался. А то темнота, Луна, оборотни…
– Только не доходи со мной прямо до дома. А то мама увидит и…
– Всё настолько серьёзно? – он присвистнул. – Ладно, о маме не беспокойся… если что, возьмём обаянием.
Они пошли по брусчатке, прислушиваясь к звуку своих шагов, гулко, в унисон отдававшихся в вечерней тишине. В какой-то момент Юля сама не заметила, как обвила его руку своей.
Эдик и Оксана шли по прогулочной дорожке, тянувшейся вдаль почти у самой реки. Вода мерно плескалась о берег. Справа величественно и смиренно возвышался, поблёскивая в полумраке золочёными куполами, Воскресенский собор. Слева на другой стороне реки привлекала взор аллея с разноцветными торговыми палатками. Позади них – торговый центр «Мажор», ряд кафе, ресторанчиков. Это было излюбленное место влюблённых парочек и оживлялось оно как раз по вечерам. Фонари, деревья, прогуливающиеся в обнимку парочки, сверкающие витрины кафе – всё отражалось в блестящей и лоснящейся глади реки.
Эдик чувствовал непривычное воодушевление. Все его чувства обострились. Краски казались сочнее, прохладный вечерний воздух – ароматнее и свежее. Он вдыхал его с наслаждением. Оксана шла радом с ним, держась за его руку, прижимаясь к нему мягким боком и полной тёплой грудью. От неё слегка тянуло спиртным, он этот запах не любил, но сейчас ему это странным образом нравилось. Вечер был прекрасен, как и она… До сих пор ему редко удавалось чувствовать близость женского тела. Как-то приятель вытащил его в «Пирамиду», и привлекательная дама в возрасте пригласила его на танец. Он не сумел «воспользоваться ситуацией». Он вообще имел смутное представление, как ими «пользуются». Он произнёс пару стандартных реплик и задал пару банальных вопросов, в целом был скован и зажат. Дама села на своё место и больше не подходила. Вот и сейчас он лихорадочно искал тему для начала светской беседы. Но все казались ему какими-то глупыми.
– Чего молчишь? – сказала наконец Оксана. – Не знаешь, что сказать, спроси что-нибудь.
– Ты правда встречаешься с Князевым?
Она усмехнулась.
– Тебя это так интересует? Может да, может и нет…
– Он тебе в отцы годится. Что ты в нём нашла?
– У него тачка крутая, и не одна. Чем не повод?
– Тебе никогда не хотелось чего-то серьёзного, настоящего?
– А это, по-твоему, не серьёзно и не по-настоящему?
– По-моему, да.
– Ты слишком всё усложняешь. С другой стороны – не стоит относиться к жизни слишком серьёзно. Идти по жизни надо легко… Вот ты всегда такой серьёзный… тебя никогда нигде не видно. Целый день сидишь с книгами?
– Иногда я даже засыпаю с книгой. Да я и сам пишу… вернее, пытаюсь.
– Правда? А что ты пишешь?
– Да так, рассказы… просто подражаю тем, кто произвёл на меня впечатление. Сейчас я пытаюсь сделать что-то в духе Стивена Кинга.
– Интересно…
– Только ты пока не говори никому об этом.
– Почему? – она удивлённо приподняла брови.
– Это всё равно что давать пробовать блюдо, которое не готово. Я не волшебник, а только учусь. Я ещё не имею права заявлять об этом на весь мир.
– Хорошо, – улыбнулась Оксана – Это будет наш секрет.
Они дошли до Воскресенского моста. Ему нужно было направо, ей – на мост, налево.
– Ну, что теперь? – она остановилась, с вопросительной улыбкой смотря на него.
– Доведу тебя до дома, раз вызвался.
– Ты мой герой!
Они поговорили ещё о том о сём. Её близость, аромат её духов, её улыбка и глубокий взгляд прямо в глаза опьянили его и развязали ему язык. Ему не очень-то нравился тот материнский, покровительственный тон, который она взяла c ним. Но что-то в нём должно было провоцировать её на это?
Сойдя с моста, они повернули направо и пересекли небольшой сквер. Дальше, за Московской улицей, начинался район красивых старинных домов. Некоторые были сталинской или вовсе дореволюционной постройки. Оксанина жёлтая двухэтажка стояла почти на самой окраине, здесь уже тянуло сыростью с реки (вскоре после Воскресенского моста Волга плавно изгибалась влево). И вообще Эдика неприятно поразила унылость обстановки: осыпающаяся штукатурка, чахлые клумбы, половина фонарей слепые, выбоины в асфальте… Казалось, городская служба по благоустройству сюда не заглядывала лет сто, а то и двести. Оксана и впрямь могла без сопровождения споткнуться и полететь вперёд носом, так что он совершено правильно пошёл её проводить… не говоря о личной заинтересованности. Он был рад продлить минуты общения с ней. Было наслаждением смотреть на её лицо так близко, заглядывать в казавшиеся тёмными, бездонными колодцами глаза, с вспыхивавшими в глубине искорками, в которых была, казалось, скрыта какая-то тайна… Они встали под фонарём рядом с её подъездом.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Читать фрагменты других книг
Страницаиз1
СкороКнижный режим