Цитаты из книги Штіллер

Мы живем в век репродукции. Даже представление о мире мы составляем себе, не видя ничего собственными глазами, вернее, видя и слыша, но не в оригинале, а репродуцированными на телеэкране, к примеру, по радио, даже знаний мы набираемся на расстоянии.

Еще молодые, они рассуждают о возрасте, ибо уже знают: всякий возраст - кроме детства - приносит немалую толику горечи, и все же каждый возраст был бы хорош по-своему, если бы меньше умствовать, меньше отрицать то, что ему подобает, ведь и смерть, которая подобает каждому, ведь и ее нельзя ни отрицать, ни понять, ни отсрочить.

Неверно, что самоприятие приходит с возрастом. Правда, с годами прежние устремления начинают казаться сомнительнее, мы легче, безболезненнее улыбаемся юношескому своему честолюбию, но и это еще далеко не самоприятие. С течением времени оно даже становится труднее.

Хочет быть правдивым, а неистребимое желание быть правдивым своего рода лживость правдоискательство порой граничит с эксгибиционистом, ибо это стремление раскрыть, обнажить какую-то точку в сознании, какое-то тёмное пятнышко и быть правдивым, более правдивым, чем все другие люди.

У них в запасе, как видно, достаточно слов, восполняющих недостаток духовного величия. Не знаю, хорошо ли, что они обходятся словами.

Подобная откровенность мыслима лишь в тех случаях, когда её невозможно претворить в жизнь.

Я полагаю, что человек, постоянно видящий себя жертвой, сам себя не понимает, заходит в тупик, а это для него вредно. Нельзя искать причину и следствие в двух разных людях, скажем, причину исключительно в муже, а следствие только в жене, хотя, казалось бы, женщина более пассивна. Знаете, что я заметил, Юлика, - все, что вы делали в жизни или чего не делали, вы мотивируете тем, что делал или чего не делал ваш муж...А это, простите меня, и есть инфантильность.

Огрубляя, можно сказать: я недоумевал, был болезненно ошеломлен - я прыгаю с высоченной стены, желая размозжить себе голову, а земли нет и никогда не будет, остается только падение как таковое, падение, но и его нет, состояние обморочного бессилия при полном бодрствовании, только время исчезло - та среда, в которой мы можем действовать.

Мне никогда не удавалось быть убедительным: всю жизнь, стоит мне только почувствовать, что все, для меня столь ясное и понятное, другому непонятно, и я теряюсь: ясность тонет в бурных словоизвержениях, и вместо того, чтоб помочь собеседнику что-то уразуметь, я окончательно сбиваю его с толку. Кончается же это тем, что я привожу в доказательство очевидному самые нелепые аргументы.

Никак не могу примириться с тем, что я ничтожен. Я продолжаю надеяться, что бог (если я приду к нему) превратит меня в человека более зрелого, глубокого, значительного - эта моя надежда, вероятно, и не позволяет богу явиться мне, иными словами, дать мне познать его.

Самопознание как всю жизнь длящаяся меланхолия, как остроумное орудование былыми размышлениями встречается достаточно часто, и люди такого рода бывают милейшими застольными собеседниками.

Удивительно, что только не представляется нам совестью, если мы непомерно требовательны к себе и в разладе с собою.

Он не мог не мистифицировать людей, не носить какой-то маски, чтобы хорошо себя чувствовать.

Едины пространства бытия, но ничто не возвращается нам, хотя и повторяется снова, жизнь проходит над нами, как мгновенье, и однажды вдруг перестаешь замечать новую осень, все былое притаилось в тишине, висящей над осенними склонами, а на лозе собственной твоей жизни висят уже последние гроздья.

Тяжко одному, без свидетелей, знать то, что ты познал в часы одиночества, тяжко нести в себе знание, которое нельзя ни доказать, ни высказать.

В Цюрихе есть и свои таланты, но признания они добиваются в чужих краях, и только тогда их слава льстит родной стране, которая сама не способна создать им славу, потому что она провинциальна, иными словами, не имеет истории.

Я несчастный, пустой, ничтожный человек, у меня нет прошлой жизни, вообще нет никакой жизни. Зачем я им лгу? Все равно я останусь в своей пустоте, в своем ничтожестве, в своей действительности, ибо бегства нет и не может быть, а то, что они мне предлагают, - бегство; не свобода, а бегство в роль.