Цитаты из книги Крестный отец

В этом старинном саду Майкл ощутил корни, из которых вырос его отец. Ему рассказали, что слово «мафия» означало вначале «убежище», а потом превратилось в название подпольной организации, целью которой была борьба с властями, угнетавшими население страны. Сицилию эксплуатировали особенно жестоко. Инквизиторы пытали и бедного, и богатого, а богатые помещики и руководители католической церкви всячески навязывали стране свою власть. Полиция была полностью на их стороне и настолько солидаризовалась с властями, что кличка «полицейский» превратилась в самое тяжелое оскорбление для сицилийца.

Внешне этот человек с добродушной круглой рожей сельского пекаря (легальное занятие ― владелец крупной молочной компании) был совершенно неотразим. Он обожал детей и постоянно таскал с собою полные карманы конфет в надежде, что представится случай побаловать кого-нибудь из оравы собственных внучат или детишек своих сподручных. Ходил Кунео в круглой мягкой шляпе, которую носил наподобие женской панамы, обмяв поля книзу и сияя из-под них, словно солнышко, широкой улыбкой. Его, в отличие от большинства других донов, ни разу не сажали ― никогда даже подозрений не возникало об истинном существе его деятельности. Больше того, его честность считалась столь неоспоримой, что он без конца заседал в разного рода общественных комитетах, а однажды удостоился от торговой палаты ежегодно присуждаемого звания «Лучший бизнесмен штата Нью-Йорк».

Членов клана объединяла одна фамильная черта: известная ограниченность ― или, точнее говоря, неизощренность ― ума. Как бы то ни было, они и сами сознавали свою неполноценность и не стремились тягаться с другими семействами мафии в борьбе за организацию и подчинение себе столь сложных областей делового предпринимательства, как проституция, азартные игры, сбыт наркотиков и крупные махинации. Подмазать рядового полицейского ― на это у них еще хватало сообразительности, но подступиться со взяткой к влиятельному должностному «буферу» ― для них, бесхитростных и простодушных, было непосильной задачей. За ними числилось лишь два бесспорных достоинства. Верность тому, что на их языке именовалось честью, и упомянутая уже свирепость.

― Не пришлет тебе Майки письмо и весточку не передаст. Майки схоронился на два года. Или три. Или больше ― много больше. А ты поезжай домой, к своим родным, найди себе хорошего парня и выходи замуж. Кей вынула из сумочки письмо: ― Вы ему не пошлете это от меня? Женщина взяла письмо и потрепала Кей по щеке. ― Обязательно, будь покойна. Хейген хотел было возразить, но она свирепо цыкнула на него по-итальянски. Потом проводила Кей до двери. На пороге быстро клюнула ее в щеку и сказала: ― Про Майки позабудь, он тебе больше не пара. Перед домом стояла машина, в ней дожидались двое. Они отвезли Кей в Нью-Йорк, до самой гостиницы, не проронив за всю дорогу ни звука. Кей тоже молчала. Она пыталась свыкнуться с мыслью, что человек, которого она любила, ― расчетливый, холодный убийца. И что узнала она об этом из самого надежного и достоверного источника ― от его матери.

― Я взвесил, какое из двух прегрешений страшнее ― читать твои письма или пребывать в неведении, когда мое единственное дитя может попасть в беду. Выбор был прост, решение ― добродетельно. Миссис Адамс, отдавая должное вареной курице, прибавила: ― Надо к тому же учитывать, милая, что для своего возраста ты, согласись, страшно наивна. Мы чувствовали, что обязаны быть в курсе твоих дел. А ты ничего не рассказывала. Впервые Кей была рада, что у Майкла нет привычки писать в письмах нежности. И еще рада, что родителям не попались на глаза кой-какие из ее писем.