Цитаты из книги Кадавры

«Четвертое: береги башку; кроме нее, у тебя ничего не осталось.»

Родченко, может, и нагоняла в своих дневниках хтони, но в одном была права: во всех этих поселках и городках у дороги неизменно появляется ощущение, что время здесь работает иначе и дома разрушаются быстрее просто потому, что на них некому смотреть.

Самое страшное было, что кричать не можешь и не услышит никто – в небе салюты, грохот, из динамиков гимн России орет, а мы тонем

Власти разослали так называемую «памятку», в которой, кроме прочего, примечательно было, что авторы текста старательно избегали слова «мертвый», труп ребенка называли «специальным природным явлением»

Магазин удобрений находился в самом дальнем и душном углу. Над входом кто-то прибил фанерную вывеску. На ней Аладдин из старого диснеевского мультфильма летел верхом на мешке с удобрениями, а внизу была надпись: «Биофосфор-азот от забот унесет на восток куда сказка зовёт»

Матвею всегда было скучно и всюду, где бы он ни оказался, он наводил суету

Иван Петрович Прудников был комбайнером и пьяницей. Обычно об был осторожен и не допускал, чтобы две эти части его личности пересекались

Первое время, как уехала, мне казалось, что я как будто на отколовшийся льдине, которую уносит всё дальше от материка. Я старалась не паниковать: ничего, рано или поздно это пройдёт, льдину прибьет к берегу и я обрету почву под ногами, смогу пустить корни, потрогать траву. Но прошёл год, два и три, а я всё дрейфовала. Я, кажется, до сих пор дрейфую. Кажется, это чувство, что я на льдине и не мне совершенно не на что опереться - она теперь и есть мой дом.

Раньше, в годы студенчества, Даша не знала усталость и могла пройти где угодно, хоть по болотам, хоть по углям, а теперь - что? Теперь она борется с одышкой и с ужасом думает о предстоящей ночи в придорожной гостинице: духота, перебои с водой, комары и, конечно, матрас - дешёвый, продавленный матрас за ночь превратит её спину в руины.

К комбайнеру-пьянице с визитом вежливости приходили люди с государственными лицами и проводили воспитательную, так сказать, беседу: „Откроешь рот – мы его глиной набьём, понял? Не было мальчика, не было“. Но шла молва, и молву не могли пресечь даже угрозы набить рот глиной; нету в мире столько глины.

Даша делила на два подвида: «вальяжный» и «сердобольный». Первый ходил вразвалочку, позевывая, заломив фуражку на затылок; такой обычно проблем не создавал, разве что бывал груб и сально шутил, приезжал по доносу, проверял документы, быстро понимал, что поживиться тут нечем, выгоды никакой, и отпускал. Второй тип был гораздо хуже: сердобольный ходил отглаженный, был застегнут на все пуговицы и докапывался до всего, просил пройти/проехать с ним в отделение для «уточнения данных»

Сижу плачу, не знаю, как остановиться, не понимаю, в чем дело, — просто тоскливо и все.

Тогда же я впервые написала письмо — у меня еще была такая привилегия, писать.