Цитаты из книги Сексус

Мир мог получать с меня что-то ценное только с того момента, как я перестану быть серьезным членом общества и сделаюсь самим собой.

Даже животное нельзя убивать, только в жертву приносить.

Язык начинается в той точке, где возникает угроза общению. Все самое важное люди стараются сказать друг другу, все само интересное прочитать, они стремятся связать свое существование этой бессмыслицей.

Секс и нищета ходят рука об руку.

Братство начинается на вершинах, а не внизу.

...признаки "истинной женщины" есть всего лишь маскарадные уловки, которые мужчина, лишенный творческого начала, сослепу принимает за подлинную картину. Эта льстящая его самолюбию подмена нужна женщине для самозащиты. Это гомосексуальное игрище, которое затевает нарциссизм. А конец всегда один: Нарцисс тонет в своем собственном отражении.

По правде сказать, обладание женщиной, обладание чем бы то ни было, ничего не означает: это просто существование с какой-то женщиной, проживание с какой-то вещью. Можешь ли ты двигаться дальше, если любовь навсегда привязала тебя к некоей личности, к некоему предмету?

Никто, никто и никогда не убедит меня в том, что жизнь - это главный приз, величайший дар. Потому что вот вам правда: жизнь - это катастрофа. Сама суть нашего существования, когда мы мечемся туда-сюда, пытаемся себя прокормить, обрести друзей и сделать что-то там ещё по списку - есть катастрофа.

В творце художника есть что-то общее с героем. Хотя он действует совсем на другом поприще, он тоже верит, что предлагает решение проблем.

Блистательный провал, такой блистательный, перед которым померк бы любой успех.

- ...Но у вас это звучит иногда как-то диковато. У вас всегда получается немного чересчур, вы всё время чуточку перебарщиваете. Вам бы в России следовало родиться. – Ага, в России. Это точно. Я люблю Россию!

Когда она входила в комнату, комната начинала вибрировать. У Моны была своя длина волны: резкая, мощная, разрушительная, направленная для создания помех для других сигналов, особенно для тех, что посылались в надежде на реальный контакт с ней

Однажды после его повествования я даже взял и написал стихотворение в прозе о двух боксерах. Отправляясь на следующий день к дантисту, я захватил с собой свой труд. Дантист тоже был фанатом бокса. Он сказал, что я создал шедевр. В результате я так и остался с незапломбированным зубом. Меня потащили наверх знакомиться со всей семьей – они были родом из Одессы, – и не успел я сообразить, что происходит, как уже сидел за шахматной доской и просидел за ней до двух часов ночи.

Смех мгновенен, он вспыхнул и погас. А радость – это вид экстатического кровотечения, какое-то стыдное сверхудовольствие, сочащееся изо всех пор твоего существа. Но радость свою ты не можешь вот так прямо, непосредственно передать другому. Радость самодостаточна, она либо есть, либо ее нет.

Меня уже не интересовали ее извивы, весь я, за исключением той моей части, что находилась в ней, был холодным, как огурец, и далеким, как Полярная звезда. Все это воспринималось мной как дошедшее издалека сообщение о смерти человека, о ком и думать позабыл давным-давно. Мне лишь оставалось уныло ждать того невероятно запаздывающего взрыва влажных звезд, которые осыпятся на дно ее утробы дохлыми улитками

Польский, когда на нем говорят образованные люди, приводит меня в состояние экстаза. Звучание этой речи вызывает во мне странные образы, в которых всегда присутствует лужайка с великолепно ухоженной травой, где главные роли исполняют осы и змеи

Мой друг Кронский, работавший тогда интерном в одной больнице, даже тревожился, замечая мое приподнятое настроение; и радость, и уныние он воспринимал как состояния патологические, два полюса маниакально-депрессивного цикла.